Иуда

Церковные часы пробили полночь. За окном выл промозглый осенний ветер, гнул голые ветви деревьев. Пламя одинокой свечи нервно дрожало, едва освещая строки текста. Мужчина перелистнул страницу молитвенника, бросил взгляд на часы. Уже как час все служители божьего храма закончили работу и ушли домой к родным и теплому очагу. Он один так и не покинул пределы святыни, все читая и читая тексты молитв на коленях перед ликом Святой Девы. Глубокая ночь царствовала над миром. Ее мрак поглотил тихие коридоры церкви, пропитал холодом пустые комнаты. Тишина была почти осязаемой. Мужчина сидел, прикрыв глаза; перед ним на золотых крестах алтаря танцевали теплые блики огня. Он почувствовал это так, как чувствует дичь взгляд хищника. И страх, страх первобытный и глухой, охватил его жалкое человеческое сердце — за окном бушевала непогода, а в храме стояла мертвая оглушающая тишина. И тихо-тихо проскрипели половицы в коридоре за дверью. — Господи, Господи… Он молил, не в силах не прислушиваться ко скрежету за входной дверью, к скольжению тьмы к его комнате. — Услышь меня, умоляю… За дверью что-то глухо ударилось о пол. — Умоляю, спаси от греха… По разгоряченному лицу тек холодный пот, пальцы рвали тонкие пожелтевшие страницы книги. Святой отец зажмурил глаза, утыкаясь лбом в стол. Шепот его переходил в сиплые всхлипы. Одежда жгла разгоряченную кожу, кровь глухо билась в ушах. Лики святых на иконах оставались безучастны. Здесь, совсем рядом. Оно его заберет.

***

— Святой отец, Вы совсем не слушаете меня! Дино моргнул, уже внимательнее всматриваясь в милое, но недовольное личико девицы перед собой. В наигранной обиде она дула пухлые губы, но в юном взгляде бесновались хитрые чертята. Маленькая очаровательная манипуляторша. — Юная мисс Лидия, простите своего слугу, слишком устал после утренней проповеди. Красавица в кружевном платье гордо вздернула носик, поправляя воротничок своего платья. — Я тогда повторю, что моя матушка будет безумно рада видеть Вас в пятницу у нас, Вы обещали читать нам! Матушка так больна, она не может сама ходить на службу, а всему городу известно как она набожна! Дино улыбнулся, вспоминая вполне бодрую и довольную миссис Смит вчера у мясной лавки, и как резво она отвешивала тумаков несчастному торговцу за какую-то оплошность. Крыла бедолагу таким благим и богатым словом, ей их явно нашептали не ангелы. — Я помню, мисс, непременно посещу Ваш очаровательный дом и прочитаю все что изволите, когда предоставиться такая возможность. Святой отец Дино Кавальери был обликом истинного служителя Бога: и душой, и телом прекрасен. Он обладал тем необычайным сочетанием человеческих качеств, заставляющим трепетать людские сердца и следовать его советам и наказам. Умен и образован, честен и до безобразия очарователен. Красивый молодой священник в тихом городе стал самой настоящей достопримечательностью для местных. Красавицы, что раньше с большим наслаждением бегали в лавки за новыми лентами для своих шляпок, теперь с еще большим рвением читали библию и первыми на утренней проповеди занимали самые близкие к алтарю лавки. Впрочем, старшие их родственницы не отставали. Мудрая и тихая улыбка белокурого священника заставляла трепетать все сердца городка Монтэрр. — Эка окружили господина, совсем стыд потеряли! — мужики недовольно поглядывали на девиц за калиткой церквушки, пожевывая побеги ковыли. — Брось, так даже лучше для них. Глядишь, благонравственность поднимет нам святой отец. Или ревнуешь? — Тьфу на тебя и твою благонравственность. Ходят в церковь только чтобы на смазливую мордашку посмотреть. Мимо скользнула тонкая фигурка, на солнце вспыхнули лоснящимся блеском локоны волос. Мужчины уважительно сняли шляпы и чуть поклонились, принимая ответную робкую улыбку. — Доброе утро, Виктория! — Доброе утро, мисс. Девушка поклонилась и пошла дальше в сторону толпы. — Хороша! До чего скромна, до чего чудесна! Повезет кому-то, взять такую жемчужину в жены! — Не говори, вот кто в церковь ходит без праздного безделья. В очаровательном городке Монтэрр, больше похожим на большую деревню, главным развлечениями жителей были утренние служения и, конечно же, сплетни. В сырной лавке, в сарае рядом с лежалым сеном или же под сенью могучих дубов в многолетнем лесу — везде добрые люди могли обсудить новую глупую шляпку соседки или чью-то неудавшуюся помолвку. Дурные новости, как известно, всегда приятнее обсуждать в хорошей компании. Вот и красавица Виктория была еще одним поводом для сплетен, но на удивление, о ней говорили слишком много хорошего. Единственная дочь местного ученого затворника, она всегда была любезна для каждого, даже для последнего пьяницы, пропившего деньги на свой собственный же гроб. Толпа смолкла. Девушка без препятствий подошла к уставшему святому отцу, одаривая его робкой улыбкой. — Падре, здравствуйте! Я прочитала книгу, возвращаю. Другие прихожанки, если и были недовольны появлением этой особы, то не показали этого. Уважительно попрощались и ушли по свои делам. Дино с облегчением забрал из изящных рук томик. — Надеюсь, Вы нашли для себя в текстах Ионна необходимые свет и мудрость. — Да, душа моя теперь полна покоя и светлых дум, все благодаря Вашей щедрости, святой отец… Никто из предыдущих священников не позволил бы глупой девице брать книги из церковной библиотеки. Виктория, как и прежде при разговоре с ним, смотрела своими ясными глазами прямо и неотрывно. Дино находил свое очарование в этом искреннем дитя, всегда жадном до новых знаний. Она была моложе его на несколько лет, но по своим стремлениям далеко была старше своего возраста. — Не благодарите меня, это моя обязанность — наставлять и помогать. Она улыбнулась, но вдруг взгляд ее омрачился. — Что с Вами, свято отец, Вы плохо спали? Вы выглядите очень уставшим… Дино нервно дернул уголком губ, недовольный такой внимательностью. Виски пронзила боль. — Я просто устал, мисс. Не стоит беспокойства. — Я попрошу отца сделать для Вас его чай от беспокойного сна, он и мне очень помог! Дино хотел уже отказаться, но девушка скользнула ближе, посмотрела из-под полуопущенных ресниц. — Что будет с нашей бедным городком без такого священника? Мы все должны Вас беречь. Дино смотрел в ясные глаза перед собой, слышал шелест подгоняемой ветром сухой листвы под их ногами, чувствовал тепло редких лучей солнца. Почему-то время рядом с Викторией словно замедляло свой ход, текло медленно как мед, и будто сам мир тянул к нему, святому отцу, свои истерзанные руки и шептал, шептал что-то сокровенное и важное. Дино, увы, не мог разобрать что. *** — И сказал Бог: я есть Истина, и я есть Правосудие… Утренняя служба текла спокойно и привычно. Люди с благоговением внимали мудрости древних текстов. Когда святой отец стоял в своей рясе на пьедестале и зычным голосом вел службу — никто не смел дремать. И среди бледных и застывших лиц своих прихожан он безошибочно находил ее. В своей тихой молитве она закрывала глаза. Густые ресницы ранимо дрожали, а мягкие губы что-то шептали известное лишь ей. В свете утренних лучей она была подобна нежному ангелу. Дино порой казалось, что в бликах солнца мерцали тонкой дымкой ее светлые крылья. Он знал, как опасны эти чувства. Они, теплые и ласковые, ядовитой змеей обнимали его сердце, скользили по венам, туманили разум. С момента как он дал клятву перед Божьим ликом, эта грань человеческого бытия стала ему недоступна. Но даже зная это, он вновь и вновь находил прелестное лицо в толпе, вдыхал запах ее волос, когда она проходила рядом, и бесконечно верил, что когда-нибудь это наваждение пропадет. — Святой отец, возьмите. Отец сделал тот чай для Вас. Он улучшит сон, будете спать как младенец. — Благодарю, Вас. Не стоило так беспокоиться. — Зовите меня Викторией, мы же хорошие друзья, падре. Как могли столь невинные речи будоражить в нем мерзкие мысли? Он, слуга Бога, бросал украдкой взор на точенный профиль и ночами ворочался от кошмаров — сладких и волнительных, грешных. Это помутнение охватило его не сразу. Он увидел ее на первой своей службе, после того как его перевели в эту глубинку после окончания учебы. Она не была красивее или милее других юных прихожанок, ничем не привлекала его взор. Тогда после службы она подошла к нему и сказала: — Красиво. Вы красиво читаете. Никогда не думала, что библия может звучать не скучно. Они проболтали тогда до первых сумерек. А после, как девушка ушла, Дино не мог перестать о ней думать. Ее отец был занятым господином, на службу приходил редко и всегда оказывал знаки особого расположения к молодому священнику. Обычный местный, его выделяли только странная любовь к соломенным шляпам и проблемы с речью: заикался, как будто козел блеет. Местные дети зло шутили над этой его особенностью, но он всегда оставался отзывчивым самаритянином для всех. Дино иногда видел его гуляющим в одиночестве на полях за городом, или на опушке леса. Странный, но милый старичок с черной редкой бородкой. Проходя мимо их дома, Дино всегда находил очаровательным как любила юная хозяйка свой маленький сад перед крыльцом. Ее палисадник всегда отличался от других: рядом с роскошными багряными розами пробивались дикие травы и цветы, и в общей картине это была ошеломительно красивое и естественное чудо. Виктория всегда радушно и робко улыбалась ему. Она никогда не смела пригласить его на чай в дом. — Эх, я так мечтаю хотя бы глазком увидеть Илиаду! Хотя бы глазком… В нашу местную библиотеку такое даже не завозят. Ему нравилась ее жадность к знаниям, он понимал ее как никто другой. И эта общность толкала его на безумные решения. — У меня есть книга дома, я могу одолжить ее Вам. — Правда? Приглашаете меня взглянуть? — Конечно нет, Вики, я принесу для Вас ее сам. Она будто поникла на секунду, но вновь улыбнулась и захлопала довольно в ладоши. — Отлично! Тогда и с меня будет подарок, святой отец. Она явилась на порог его дома с ягодным пирогом и Дино, оглушенный счастьем, не смог отказать. В тот день они пили чай, он самозабвенно читал свои любимые книги, а после ее ухода очнулся в потрясении. Разве раньше бы он позволил себе подобное: остаться с незамужней девушкой наедине?

***

Дино снились кошмары. Каждую ночь они становились все ярче и безумнее. Он просыпался в ужасе на промокших простынях, чувствуя, как горят его чресла и мечутся роем в голове мысли. В кошмарах он видел нечто, крадущееся к его постели; слышал шепот и стук когтей о стекло, будто кто-то стучался в его окна и пытался пробрать в дом. Иногда, просыпаясь от испуга, не в силах пошевелиться, Дино видел это. Во мраке теней, напротив его постели, оно таилось и взирало пустотой глазниц в его душу. Он думал, что это дурной сон, но у стены напротив его кровати стояла черная тень. Он смотрел на нее в немом ужасе, забывая молитвы. Она не двигалась, взирала молча. И воспалённым от страха сознанием, Дино слышал собственные хрипы. Каждую ночь, ровно в полночь тьма накрывала его маленький дом на окраине поселения. Дино стал обливать святой водой окна и двери, зажигал свечи и стоял до синяков на коленях перед алтарем — тщетно. В очередной миг открывая глаза он видел бездну перед своим взором, а на утро не мог вспомнить ничего кроме безумного страха и жара в теле. Ночью он стал слышать скрежет половиц и чувствовать чужое касание к телу. — Что это? — Дино удивлено увидел россыпь семян и лепестков на своем подоконнике. Окно было открыто, и створка надрывно поскрипывала, болтаясь от сквозняка. По подоконнику, трепеща пыльно-лиловыми крыльями, кралась глазастая ночная бабочка. Дино всегда запирал окна на ночь. В конце концов, он перестал ночевать дома. После службы запирался в келье и молился всю ночь, слушая как скребется за дверью знакомый гость. Тварь не могла достать его здесь. Впусти, тут так холодно, так одиноко… — Защити сына своего, защити меня. Боже… Я нуждаюсь в тебе, я жажду тебя. Впусти же. Впусти. — Спаси душу, спаси меня, умоляю, заклинаю! Он плакал, чувствуя свою беспомощность, зная исход этой борьбы. Оно кралось не в келью, а в его сердце. — Не впущу, не впущу. Убирайся! Оно выло в тоске за дверью, горько и злобно смеялось в тон грому за окном, а Дино понимал, что спасения его душе нет. Он знал, что случится, открой он дверь. Понимал это так же ясно, как видел утром свет солнца, пробивающийся сквозь плотные шторы в сумрак его убежища; но где-то под сердцем, на стенках вен разливался черным дегтем соблазн. Это не его чувства, не его жажда, но оно манило, дышало нежностью цветов и могильным смрадом ему в затылок, следило, скользило за ним в тени церковных башен. Оно выжидало. Ко всему привыкаешь. Дино привык и к этому. Кошмары больше не пугали, теперь они становились просто странными снами, в которых его больше не преследовали монстры, но он сам будто терял связь с реальностью: ему чудилось, что он ходит по далеким городам, заглядывает в окна домов, летает по звездному небу и слышит звонкий смех и цокот копыт, и чувствует запах горящих трав. И говорит с ней. Сияя черными глазами и безмятежно улыбаясь, она скользила с ним по небу, танцевала на водной глади озер и шептала на ушко какие-то удивительные истории о королях и чудных созданий. Эти сны были словно на грани реальности: Дино почти мог чувствовать аромат ее голой кожи, отдающей горькой полынью, но колдовской блеск глаз и смех, звучащий будто отовсюду и из неоткуда путали его мысли. В ее глаза зияла уже знакомая ему бездна. И он стал видеть ее днем. Раньше она являлась ему лишь во снах, теперь же Дино почти кожей чувствовал ее присутствие рядом: в тенях церкви, в шелесте листьев, в криках птиц. Тише, пташка, не стремись в сине небо… Останься в моих вересковых объятиях. Сладкой кровью своей напои меня, пташка. Ночь нежна и спокойна, я буду греть твое сердце, Твое сердце в моих мерзлых ладонях Он слышал этот голос, эхом вторящим священным пениям на службе. Голос парил под сводами храма. Он преследовал во тьме одиноких комнат, пролезал в его мысли. Дино иногда поднимал голову и видел сумрачную тень под куполом, которая не таилась и насмешливо давала ему себя рассмотреть. Она не пряталась, Дино был готов поклясться, что видел довольный оскал. И лишь в крохотной келье, перед ликом Святой Марии, он находил спасение. Дино ненавидел себя за слабость, ненавидел свой ничтожный человеческий дух, который так стремительно ломался перед дьяволом. — Святой отец, Вы в порядке? Дино очнулся. Перед ним стояла Виктория. В зале они были одни. — Я… — язык непривычно вяз, его мутило. — Что Вы тут делаете? — Я пришла на исповедь, святой отец. Жар поднимался по ногам к утробе, кончики пальцев покалывало. Кажется, он чувствовал запах горящей полыни, колющей чувствительный нос. Дино смотрел на как никогда яркие губы Виктории и чувствовал первобытный ужас во всем теле — ужас от осознания своей низменности. Он не должен представлять, как кусает эти губы. Он не смеет представлять себе вкус и аромат ее кожи, мягкость девичьей груди. Не должен, не должен, не … — Уходите, — его голос звучит незнакомо, совсем обессилено. — Почему? Я обидела Вас чем-то? — Хватит, не издевайся надо мной! Она кажется опечаленной, совершенно сбитой с толку, но Дино плевать, он почти молит этот чертов день закончиться. Он вопреки всем своим помыслам, вопреки всем клятвам жаждет вновь пройтись по черепице крыш, вдохнуть звенящий холодом ночной воздух и поцеловать чужие горячие губы. Дино более не видит Викторию, он почти игнорирует ее. Ему, наверное, было бы стыдно за обиду девушки, но разочарованной она не выглядит: все также ходит на службы, все также носит ему чай и очаровательно улыбается. Дино его не пьет. После службы он стремиться быть ближе к прихожанам, окружить себя другими людьми. Это не помогает. И в шумной толпе праздных зевак, и в исповедальнях наедине с чужими мыслями — он слышит голос, зыбкой рябью трогающий его разум. Чувствует всей кожей взгляд. Порой ему чудится трепетание маленьких лапок под кожей — лапок маленьких ночных бабочек. Он так устал, так устал бороться со злом. Почему Бог послал ему такое проклятье? За какие грехи пытается погубить? Если есть она, то где же Он? Почему он слышит ее зов, но не может достучаться до Бога? — Почему ты считаешь, что я желаю тебе злобы? Ночью, в общем церковном зале он стоит один. Распятый божий сын перед ним молчит скорбно. Дино уже давно не взывает к святым. — Ты не ангел. — Нет, — он чувствует спиной знакомое тепло, — но я тоже создание божье. Она рядом. Она стоит у двери, в противоположном конце зала. В отблеске холодного металла креста Дино видит тонкий обнаженный стан за спиной, струящиеся по нему мраком локоны и мерцающий запретным пламенем взгляд. — Ты не человек. — Нет. Дино поворачивает голову и видит, как бьются о витражи мотыльки; лилово-крылые насекомые облепили почти все окна. В зале пахнет жженой травой и кровью, чьей-то кровью. Он хочет обернуться, когда ловит спиной аккуратное касание. Фигура в отражении не двинулась с места. По спине скользит чужая ладонь. — Тогда кто же ты? Он чувствует, что она улыбается, но ответом ему — холодная, почти могильная тишина зала. Удушающий запах забивает ему нос, режет глаза. Дино закрывает ладонями лицо и оседает перед алтарем, завывая. Сизое небо манит тебя в путь… Прильни к моей плоти, вкуси мою кровь Ночью она вновь рядом, ласкает его и говорит что-то на незнакомом языке. Дино ее понимает, хотя не знает этого языка. Телу так легко, когда она рядом; дымный запах горящих трав и плоти уже не раздражает. Они вновь где-то в лесу, он чувствует ногами сырость мха и взгляды тысячелетней дубравы. Она смеется, тащит его всего глубже в чащу, а потом валит на изумрудную траву. Дино не сопротивляется, целует сладкую, пахнущую диким дурманом кожу и ловит ртом ее безумные крики. — Мы будем вместе, мой ангел. Он чувствует ее под кожей, чувствует ее внутри. Она там, ей там место. Она должна быть в нем. Уже не имеют значения его клятвы и мысли, они остались там, в мире до нее. Ничего не имеет значение, только ее шепот и холодные руки на его горле. Звонкий смех разлетается над поляной, когда он овладевает ею. Она смеется и стонет, кричит на своем языке свою дьявольскую молитву, а Дино ей вторит и плачет, утопая в первобытном наслаждении и в истинной любви. Его язык кровоточит, горит огнем от молитвы чужому богу.

***

В келье давно не горит камин. Дино не зажигал свечей, не расстилал постель. Он мертвым взглядом смотрел на часы, отсчитывая нужный час. Сердце его было спокойно, тело полно смиренного ожидания. В полночь она отворила дверь.

***

— Как жаль, такой молодой, такой юный! Так рано сгинул, что же делать теперь будем… Хорошо, что родственников не было. Некому будет траур долгий держать. Мальчик в соломенной шляпе игриво шлепал козла сорванным колоском по морде. Скучные разговоры взрослых ему были мало интересы. — Назначат нам нового священника… Жаль его, и как только такое могло случиться! — Быть может, свечу забыл потушить перед сном? Козел смотрел абсолютно тупым белесым взглядом на ребенка, совершенно равнодушный к насмешливым рожицам и дурачеству. Мальчик, устав кривляться, стал пинать черную грязь под ногами, повиснув всем телом на деревянному заборе у сгоревшего дома. Козел все также молча жевал траву. По серому небу ползли темные тучи. Женщины опечалено всхлипывали. Их город постигло такое горе. За ночь сгорел дом всеми любимого священника. Прожорливое пламя не оставило ничего, кроме обугленных останков некогда красивого дома. Завтра прибудет в город новый священник и проведет службу по усопшему. Все жители будут молить Господа о покое его мирной душе. — Жаль, мистер Салливан с дочерью не смогут присутствовать. — Почему же? Виктория так уважала святого отца. Мне казалось, она одной из первых захочет проститься с ним… — Они вчера с отцом уехали из города, все вещи забрали. Вроде, выдали ее замуж за какого-то мелкого предпринимателя. — Тогда хорошо, что бедняжка не увидела перед свадьбой этого, — женщина бросила печальный взгляд на обугленные стены дома. Пара тяжелых холодных капель упали на промерзлую землю. — Саймон, идем! Дождь опять пойдет! Мальчик отвлекся на голос матери. Вдруг козел резво подскочил, сорвал с белобрысой макушки шляпу и побежал куда-то в сторону полей, разбрасывая мокрую грязь из-под копыт. — Мам! Он украл ее, украл! — А я говорила не подходить к чужому скоту! Откуда ты вообще этого козла достал? Мать уводит ребенка, а мальчик грустно смотрит вслед воришке. Неожиданно на окраине леса, в размытых тенях осенних деревьев, он видит как две фигуры идут к чаще. Они не оборачиваются, не замедляются. Их босые ноги кусает сухой чертополох. — Мама! Это же святой отец. Зачем он в лес идет? Ему не холодно? Женщина недовольно обернулась на пустые поля и нетленный покой чащобы. — Замолчи, как тебе не стыдно! Жестокие шутки! Над мертвыми не шутят! — Но мама, ты не видишь? Мама… А мальчик видел, как уходят в чащу двое, а за ними в припрыжку бежит черный козёл.