Тень

      Владимир сделал сначала один шаг к своему врагу, затем второй, третий, четвёртый, пятый… Он тяжело и нарочно ощутимо шагал, наблюдая за напуганным до трясучки американцем, у которого закончились предметы, которыми можно было бы кидаться. Алекс паниковал, не зная куда деться. Только бежать. Но бежать было некуда. Разве только напролом. Тело предательски оцепенело, не желая шевелиться вообще. А Владимир всё приближался с каждым отчётливо слышимым шагом. У полосатого внутри все скрутилось и спрессовалось в бульонный кубик. Он был совершенно безоружен перед этим монстром и оставалось только одно.       Нет, естественно не сдаться, ещё чего       Алекс выждал момент, пока этот ублюдок приблизится к нему настолько, насколько вообще хватало духа вытерпеть, собрал яйца в кулак и резко зашвырнул в коммуниста одеяло. И понесся на выход, падая с кровати, пока тот отвлекся. До двери метров шесть. Он ползет и пытается встать одновременно. Ноги и руки не слушаются, подгибаясь от нервов, из-за пульса в ушах и своего громкого дыхания ничерта не слышно, что происходит позади. Давай, давай, давай, ещё немного, ещё чуть-чуть.       Алекса хватают за ногу, дёргают к себе, и тот визжит до одури что есть силы, хватаясь за ножку кровати. Кровать сдвигается на пару сантиметров, и в этот же момент на американца накидывают одеяло, отцепляют от кровати, загребают в свои лапы и ограничивают в движениях. Будто гусеница в коконе паука. Он орёт и дёргается, метелит ногами, вырывается, пытаясь освободиться, но все попытки тщетны. Его резко швыряют на кровать и наваливаются сверху.       — Завались, — доносится озлобленный и громкий, как раскат грома, рык сверху и Алекс ощущает у горла холодный металл серпа. Полосатый в ужасе затихает и замирает, сжимаясь. От Владимира несёт гнилью, табаком и спиртом, а сам он будто бы вымазан в какой-то саже. Только глаз горит как у какого-то жуткого демона из самой преисподни.       Мертвенная тишина отдаёт в уши, даже вдохнуть американец снова не может. Только сипит, — свинья блять. Заебал визжать.       Сама «свинья» пялила на коммуниста уже не только в ужасе, но и в возмущении. Да как он…?! Алекс сначала поджал губы, понимая, что ничего не может ему сделать, а потом… А потом как плюнул ему в рожу!       — Да пошёл ты нахуй! Алкаш вонючий! Пусти-и-и меня!!! — Коммунисту пришлось убрать серп от горла и резко отстраниться, чем Алекс и воспользовался, забрыкался, пытаясь высвободиться из плена. И у него даже получалось, одеяло довольно быстро размоталось.       — Ах ты сука… — прошипел со злобой красный, без зазрения совести вмазывая тому по роже кулаком, и только после вытер слюни со своего лица, — прекрати бесить меня, паразит, иначе я тебя выпотрошу.       Американец поутих, боль весьма кстати отрезвила разум и мозг заработал в прежнем критически мышленческом режиме. Он сглотнул, ничего не ответив. Наконец-то пришло осознание, что Владимир живой. Но всё-таки… Он ведь видел его тело. Труп. Видел как его хоронили. И приходил потом сам, чтобы ещё раз убедиться. Он был мёртв. Внутри у Америки всё похолодело.       — Ты же… Умер… — Владимир почему-то ухмыльнулся. Он наклонился к своему врагу. Близко-близко.       — Пока жив коммунизм, буду жить и я, — тихий, но такой зловещий и леденящий душу шёпот.       — Настолько же сильно НЕ ощущаю жизнеспособность коммунизма, насколько ты сильно воняешь трупятиной, — Алекс огрызнулся насколько позволяла ситуация. Он пытался просто защищаться. Всё-таки всё ещё было очень страшно. Он не был готов к этой встрече. Он вообще не был готов, он в ебучей ночнушке. Владимир скривил раздраженную гримасу. Американец его бесил и был всё таким же наглым. Ничерта не меняется. Так и хочется выбить из него эту дерьмовую самоуверенность и язвительность, но сколько бы он его ни бил, это никогда не помогало. Хм…       В советском глазе что-то блеснуло и коммунист растянул губы в улыбке.       — Эй, а ты чего так лыбишься? Я вообще-то…! — Советы закрыл рот рукой Алексу.       — Повторю ещё раз, будешь меня бесить — я тебя выпотрошу. Только представь, как на утро твоя миленькая Глорис найдёт сначала твои кишки, растянувшиеся по лестнице, потом по дороге к двери лёгкие, желудок, печень, а у самой двери сердце. И в конце, в твоей же комнате, твой пустой труп с выколотыми глазами… — Лицо Алекса побелело от ужаса. Владимир, несмотря на улыбку, не шутил, и это было видно. Этот тон… Такой спокойный и тихий, чуть мечтательный… Даже сердце замирало от такого, страшась стучать.       — Так-то лучше, — Красный спустил руки на бока синего и легонько сжал, — ну и разнесло же тебя, как воздушный шарик.       Алекс хотел было ответить что-нибудь едкое в ответ, но вспоминая недавние угрозы, лишь недовольно стиснул зубы в ответ, издавая невольное шипение. Уебок… От холода мёртвых рук было неприятно даже через одежду… Но когда они коснулись под ней, стало неприятнее вдвойне.       — Эй, ты какого хера делаешь? — Прошипел американец, кладя свои руки на чужие. Зачем этот мудила полез под одежду? Совсем охренел? Владимир сдавил его бока, безмолвно приказывая не мешать. Дышать стало тяжелее, поэтому пришлось убрать руки. — Ответь…       Владимир, видимо, не собирался отвечать, и это напрягало. Что он задумал? Красные руки захолодили кожу дальше, опускаясь ниже, и Америка занервничал. Нет, ну не будет же он…       Звёздный ощутил, как с него стягивают штаны и резко схватил за руки коммуниста, не давая этого сделать.       — Ты что творишь?! Руки убери от меня, пидорас! — Да хоть пусть на крышу его кишки вытащит, но этого он сделать с собой не позволит. Владимир отпустил ткань, будто бы так вот просто отступая.       И резко перехватил его руки в одну свою.       Пряжка ремня зазвенела, а Алекс задергался с новыми силами.       — Пусти! Пусти меня, уебок! Гомосек! Отъебись! — Он пытался вырвать руки, чтобы освободиться и сбежать, но стальньная хватка не позволяла этого сделать.       Несмотря на все попытки сопротивления Алекса, теперь его руки оказались туго привязаны советским ремнем к изголовью кровати.       — Отъебись я сказал, пошёл нахуй! — Американец продолжал пытаться высвободиться и даже задергал ногами, сначала отпихивая, а затем не подпуская к себе коммуниста. В порыве самозащиты он даже не сразу заметил, что Владимир уже держит в своих руках его штаны. Блять, как…       — Нет, не смей этого делать! Я кому говорю? Я не согласен, отвали от меня, уебок! Я не такой! Ты мне отвратителен! — Владимир молча смотрел за этим, внимательно наблюдая за ногами. Он отложил вещь куда-то в сторону, а после схватил синего сначала за одну щиколотку, затем за вторую, и с лёгкостью развёл ему ноги в стороны, пододвигаясь ближе.       — Да блять, Владимир, нет! Нет! — Алекс резко задвинулся назад, усаживаясь и таким образом пытаясь уйти от того. Но это не помогло, красный только сильнее придвинулся, теперь зажимая синего между стенкой и своим телом. Сжимал и разжимал в своих руках его ноги прямо под коленками, даже чуть ухмыляясь своим каким-то мыслям. Капиталисту было тяжело дышать, он оказался в безвыходном и беззащитном состоянии, «зажатый в угол». Ну всё. Это конец. Сейчас он его возьмёт и трахнет. И Алекс совершенно ничего не может сделать. Он закусил губу, стараясь не терять самообладание. Нет, это не конец, он будет сопротивляться любыми способами. Он ни за что… Холодное лезвие обожгло разум и кожу между ног, заставляя Алекса вскрикнуть от испуга. Коммунист разрезал трусы, не удосуживаясь даже попытаться их снять. Вот же мразь. Даже шанса не даёт.       — Отвали от меня, хватит! Да блять, это нечестно! Ублюдок!!! — Алекс дёргал руками, елозя и пытаясь исправить своё положение хоть чуть-чуть, но ничего не выходило. Владимир приблизился лицом к шее, холодя её своим дыханием. Было видно как бьётся жилка на его шее от страха. М…       — Хочешь, чтобы я прекратил? — С лёгкой издевкой прошипел СССР.       — Нет блять не хочу, — обозлившись, съязвил США. Ну что за хуйню он спрашивает?! Конечно да!       — А, нет? Ну на нет и суда нет, — он ухмыльнулся, расстегивая ширинку брюк.       — Нет, нет! То есть да! Да блять! Я не хочу, не хочу, дебил! Я имел в виду, что не хочу этого! — Американец уже ощутимо запаниковал и начал путаться в словах и понятиях. Он чувствовал, как его щеки начинали неприятно теплеть, загораясь, а глаза часто моргать и становиться мокрыми.       — Да-да, я уже понял, что ты не хочешь, чтобы я прекращал, — кажется, Совет уже начинал перегибать палку, но ему так это нравилось. Капиталист сейчас в таком унизительном положении, такой беспомощный, у него уже даже губы трясутся, у него нет совершенно никаких шансов спастись и помочь ему может сейчас только сам Бог. Ах, ой, точно, его же не существует. Значит, ему никто не поможет. Как жаль.       В горле встал ком и Алекс замотал головой, отрицая, выражая свой протест уже хотя бы так. Коммунист поймал его за подбородок и сжал щечки, заставляя смотреть на себя.       — Вот и попался колобок лисице, — с усмешкой протянул мёртвый. Он провел большим пальцем по губам и надавил, раздвигая те. Американец попытался отвернуться, сцепив зубы. Противно, мерзко. И ещё к тому же опять его непонятные обороты.       — Хочешь на сухую? Ладно, — коммунист сразу же убрал руку от его лица, решая переходить к делу, и Алекс понял, что сейчас сделал своим демонстративным нежеланием только хуже, приближая неизбежное.       — Нет, нет, пж… — Он с испугом повернулся обратно, чуть не ляпнув ещё и «пожалуйста». Если бы сказал, то тогда бы было ещё позорнее. Но хуже этого только то, что он без шуток может его трахнуть без подготовки. Блять, ну только не так. Приходилось уже хвататься за шансы если не спасти свою жопу, то хотя бы оттянуть неизбежное, несмотря на всё отвращение и панику.       — М? — Совет поднял глаз на Алекса. Кажется, он сдался. Ну, практически… Как быстро… Даже жалко. Но это ещё надо было проверить, вдруг просто притворяется. — Открывай рот.       Аме сглотнул, смотря в горящий глаз. Поежился и прищурил заслезившиеся глаза, уводя взгляд вниз. Рука коммуниста вернулась, благосклонно давая ещё один шанс, и Алексу пришлось впустить в свой рот уже два ткнувшихся советских пальца.       — Давай уже. А то как школьница. Позорище, — ему нетерпелось уже понаблюдать эту сцену, поэтому он таким образом подгонял его. Полосатый обхватил губами чужие пальцы, борясь с приступом отвращения и надломом своего эго, смочил их слюной, облизывая. Не хотелось думать о том, что будет дальше. Он знал, понимал, но всячески пытался отгородиться от этих мыслей, просто делая то, что сейчас делает, как можно лучше. Владимир с удовольствием наблюдал, как его враг сейчас унижается, тщательно вылизывая и смачивая его пальцы своими слюнями, еле сдерживая слёзы от стыда и омерзения. Ему было в невероятное удовольствие сейчас наблюдать такую картину. Но хотелось ещё больше этих эмоций. Ещё больше страха, отвращения, сломленности. Он придавил его к стене сильнее, впиваясь губами в шею. Алекс замычал, попытавшись отстраниться, выразив протест словами, но чужие пальцы перехватили инициативу, став без стыда трахать его рот, чтобы тот не вякал лишнего. От губ и языка на шее и сжатой меж зубами кожи по телу шли мурашки и всё тело сжалось, от чего Алекс стиснул ногами чужой торс. Совет оставляет багровый след на шее, ощущая как сам американец к нему липнет и дрожит от любого такого интимного действия, и приближается к уху.       — Ну шлюха. Нравится же, когда так с тобой обращаются, — Звёздный зажмурился, прикусывая чужие пальцы в отказе. Тошно это слушать, но рот занят, ничего не ответить, — так и липнешь ко мне.       Он продолжал трахать его рот пальцами, наблюдая это выражение лица и пытаясь запомнить во всех деталях. Сдвинутые, но всё ещё стоящие крышей домика брови. Зажмуренные влажные глаза. Наморщенный нос. Стыдливо покрасневшие щёки. Блестящие от слюней губы, между которых скользили его пальцы, не встречая практически никакого сопротивления, кроме морального. Он чувствовал его отвращение и боль. Такие яркие и разжигающие желание получить такого ещё больше. Владимир вытянул пальцы из его рта и опустил вниз.       — Н-нет, я не… — Алекс дёрнулся, не желая отпускать пальцы, на что Владимир усмехнулся.       — Тише, ещё успеешь насосаться, — оборвал, не давая договорить, и приставил пальцы к сокровенному месту. Капиталист заелозил, пытаясь приподняться и убежать. Руки на это отдали покалывающей болью. Затекли.       — Лучше расслабься, — он предупредительно надавил мокрыми пальцами на колечко мышц, на что Алекс сразу же отреагировал дерганьем вверх, чуть не запищав от нежелания в этом участвовать. Владимир закусил губу, наваливаясь на сопротивляющегося. Как же он блять заводил своим сопротивлением. Сукин сын. Красный положил другую руку на его бедро и надавил, возвращая вниз. Снова примкнул к шее, на этот раз прикусывая в изгибе и надавливающе потирая вместе с этим вход в тело. Звёздный из-за этого поймал дрожь по телу, ежась.       — Хватит, прекрати… — Он сказал это тихо, еле сдерживая слёзы. Было так стыдно и мерзко. Особенно от того, что этот ублюдок не спешил, не делал больно, будто издеваясь и заставляя на каком-то подсознательном уровне отвечать нежелаемой взаимностью. Он рвано вдохнул из-за вставшего кома в горле, и Совет воспользовался моментом, раздвигая расслабившееся стенки и входя внутрь. Аме снова дернулся вверх, но жесткая рука на бедре не дала этого сделать. Пробивало на слёзы от неизбежности, но он держался из последних сил.       — Вытащи… — звучало так сипло и жалко, но он ничего не мог с этим поделать. Лучше это, чем разреветься прямо сейчас перед ним, — пожалуйста, хватит.       У коммуниста от этих мольб скручивало всё внутри в предвкушении большего. Хотелось ещё и ещё подобное слышать из его уст. Ох, а эти блестящие в глазах слёзы, ещё чуть-чуть и они польются. Владимир потянул пальцы вниз, почти их вытаскивая, давая надежду, а затем резко втолкнул обратно по самые последние фаланги. Конечно нет, он не собирался прекращать задуманное. Ещё чего, упускать такой шанс. Звёздный дернулся, сжимаясь и роняя первые капли слёз. Он сцепил зубы, не издавая ни звука. Он чувствовал каждый миллиметр его холодных мокрых пальцев в себе, впиваясь ногтями в кожу ремня. Какое отвратительное унижение. Как он вообще додумался до такого…       — Мне нравится твоё выражение лица. Такое красноречивое.       — Посмотрел бы я на тебя, будь ты на моём месте, — процедил сквозь зубы капиталист, снова пытаясь приподняться. Совет сделал вид, будто бы не ощущает этого, а затем резко опустил того назад на свои пальцы. Американец рвано вдохнул, жмурясь от неприятных ощущений.       — А хочешь сделать всё сам? — Призрак улыбнулся, предлагая сомнительную власть над ситуацией. Алекс насторожился, пытаясь понять, зачем ему это.       — Если я соглашусь, ты развяжешь мне руки? Они затекли, — если он реально даст крупицу свободы, то будут шансы сбежать. Которыми грех не воспользоваться. Господи, как же это отвратительно…       — Если будешь хорошо себя вести, — он говорил это так буднично, что выводило Алекса из себя. Ублюдок, да как он смеет, да я никому и никогда…       — Ладно. Я буду хорошо себя вести, развяжи мне руки, — Америка чуть ли не плевался словами, удерживая свое негодование как мог.       — Докажи.       Лицо капиталиста надо было видеть… — Страной клянусь?       — Пф, ха-ха, хорошая попытка, но нет. У тебя ещё один шанс, — Совет решил не морочиться и однозначно намекнуть на свою идею, поэтому грубо сначала приподнял за бедро Алекса, а затем усадил на пальцы снова, нарочно вызывая саднящие ощущения. И вот лицо врага теперь краше прежнего. Звёздный нахмурился, стискивая зубы и чуть приоскаливаясь. Ублюдок, какой же конченный ублюдок…       — Я тебя понял, — он чуть ли не рычал, осознавая, что сейчас только таким образом сможет получить свободу. Как же омерзительно… Алекс прищурил глаза, елозя, собираясь с остатками своего самообладания, чтобы не напортачить. А Владимир улыбался, наблюдая. Он видел, как в этих глазах горели ненависть и отвращение, и как он хотел выбраться из этой ситуации. И сейчас он только в его власти.       Полосатый медленно приподнимается, но сопротивления этому со стороны Совка уже не встречает, а после, делая усилие над собой, также медленно сам опускается на его пальцы. Он закусывает губы изнутри до крови, хмурясь и ощущая как горит лицо. И чувствует довольный взгляд этого уебка. Вдыхает и снова двигается сначала вверх, затем вниз. Каждое движение давалось тяжело, будто надламывая внутри чувство собственного достоинства.       Владимир приблизился к его шее снова, беря за подбородок и отодвигая лицо. Отметины на шее уже были приятных красных цветов, но две — далеко не предел. Красный коснулся шеи губами и повёл вниз, нарочно нежничая для того, чтобы Алексу было ещё омерзительнее. По телу снова побежали мурашки и тот сжался, замирая.       — Чего остановился? Продолжай, — коммунист пошевелил пальцами внутри, раздвигая и сгибая, от чего капиталист стиснул их внутри себя только сильнее, вздрагивая.       — Я так не могу, прекрати ко мне лезть, — он цедил эти слова, краснея.       — Или ты уже передумал? — Сука, да прекрати же ты на этом играть, мразота! Алекс закусил язык, пересиливая себя и продолжая двигать бедрами, сжимаясь и вздрагивая от каждого извращенского движения коммуняки со своим телом.       Полосатый снова насаживается на его пальцы и те сгибаются, проезжаясь по чувствительной точке внутри так, что тот даже сначала проскуливает из-за неожиданности и содрогается от приятной дрожи в теле. «Это случайность. Просто случайность,» — успокаивает себя он, приподнимаясь, но потом эти действия повторяются снова. И снова. И снова. И снова.       — В-Владимир, хватит так делать, — он знал, что этот мудак делает это специально. Но мудак на то и мудак, чтобы продолжать. И вот через ещё десяток раз Алекс уже поскуливает от движения пальцев в себе, зажмуривая глаза и краснея, реагируя теперь на каждое приятной дрожью.       В какой-то момент коммунисту надоедает играться и он без предупреждения вытаскивает пальцы. А пока Алекс мешкается, он уже закидывает его ноги себе на плечи.       — П-подожди, ты же обещал…!       — И ты поверил? — Совет хехекнул, держа за бедра своего дорогого врага, начиная без предупреждения входить. Алекс безуспешно дёрнулся, закусывая нижнюю губу и зажмурился, всхлипывая. Какое же… Какое же это низкое предательство… Как он так мог… Звёздный скулил под чужим напором, ощущая инородное тело, растягивающее его изнутри.       Ну вот и всё, конец. Сопротивляться не имеет смысла, он победил.       Алекс всхлипывает и роняет слёзы, не в силах больше держаться. Враг входит полностью и останавливается, беря за лицо проигравшего, разглядывая и смакуя желанную победу. Наконец-то от этой ебанной самоуверенности и охуевшести не осталось и следа. Наконец-то перед ним плачущее жалкое чмо, насаженное на его член. Идеально выглядит. Но может ещё лучше. Совет начинает двигаться, не жалея и не заботясь, показывая наконец всю свою злобу и ненависть, накопленные за многие годы после проигрыша. Он вдалбливается в теперь хнычущего американца, придавливая к стене и кусая раз за разом в шею, оставляя там россыпь как на звёздном небе. А когда места на шее не остаётся, то раздирает его рубашку, пуговицы летят в разные стороны, он оголяет его плечи и оставляет свои отметины уже на них. Алекс пищит от каждого болезненного толчка и укуса, дергаясь и плача.       — Владимир! Владимир, пожалуйста! — внутри у насильника всё полыхало от этих вскриков, таких молящих, надрывных и отчаянных. Но он не собирался прекращать, он бы уже даже если бы и хотел, то не смог остановиться.       — Давай, сука, кричи, умоляй меня о пощаде, — рычал он на ухо как голодный свирепый зверь, что наконец поймал свою добычу и вдоволь ей наслаждается.       — Пожалуйста, Владимир, пожалуйста, прекрати! Пожалуйста! — Но вместо этого Владимир лишь схватил за шею врага сзади и впился ему в губы поцелуем, показывая ещё большее превосходство, унижая ещё сильнее. Америка кусает его за язык и чувствует гнилую кровь у себя во рту, от которой тянет блевать. Какой ужас…       Коммунист насильно и преодолевая всякое сопротивление углубляет поцелуй, заставляя подчиняться и терпеть всё, что происходит, а насладившись насильным поцелуем, отстраняется и хватает за бедра, сжимая до синяков и вдалбливаясь так, чтобы Америка даже вдохнуть не мог. Внутри у полосатого всё скручивает и горит, отдавая болью, он чувствует каждый толчок внутри себя, безвыходно хныча и поддаваясь. Совет рычит на это, хватаясь за каждую удобную часть тела, пытаясь сжать и оставить там как можно больше синяков.       А скованность врага теперь начинала бесить неудобством. Он и так жирный, отчего неповоротливый, а тут ещё и связанный. Свинья на убой, не иначе.       Владимир кончает прямо внутрь Алекса, рычаще дыша, а затем тянется и, матерясь, развязывает ремень. Аме роняет руки, ощущая как они начинают болеть не меньше раздолбленной дырки, и тихо взвывает от новой порции боли. Владимир отстранился, позволяя американцу расползтись по кровати, а после, подождав, пока тот очухается, взял за шкирку и усадил на свои колени.       — Теперь сам. — Алекс посмотрел на того, выражая одними лишь мокрыми глазами всю ненависть и боль от недавнего очередного предательства.       — Я-я не… — Дрожащее упрямство было прервано сдавившим горло ремнем.       — Будешь. Начинай. — орудие пыток ослабло, но Алекс всё равно упрямился. — Или ты хочешь увидеть в действии серп?       А вот это уже всё-таки заставило американца сдвинуться и подчиниться. Он не убьёт его, но изуродует так, что тот сам захочет, и это капиталист понимал.       И вот, теперь, как бы ему ни было мерзко и больно, а приходилось делать так, как захотел его насильник. Унижаться настолько сильно, насколько он сегодня захочет.       Американец, прижавшись к Совету, стиснул в своих руках его одежду, через силу опускаясь на член. Губы задрожали и он спрятал заплаканное лицо в его свитере, скрывая этот позор хоть немножко. Коммунист, чувствуя медлительность жертвы, берет инициативу в свои руки, хватает за бока и резко насаживает до упора, а затем поднимает и снова насаживает, задавая желаемый темп и не давая замедляться. Алекс снова хнычет, полувскрикивая, полустоная от боли, нехотя держась в нужной скорости, но всё-таки пытаясь двигаться нежнее, чем когда руководит СССР.       Красный за ненадобностью перекладывает руки на ягодицы и сжимает, подмечая снова что-то с довольством в своей голове. Какой же он горячий и узкий внутри, и так забавно пыхтит и сбивается с ритма, уже выбиваясь из сил. Хочется наблюдать за этим ещё и ещё. Он мнет его ягодицы, толкаясь навстречу, и тем самым снова попадает ненарочно (а может и нарочно) по чувствительной точке, заставляя тело переключаться с боли на удовольствие и назад.       Американец хрипит, постепенно снижая темп из-за усталости и тяжести, начинает дрожать из-за смешивающихся чувств, ругая себя и сглатывая омерзение к себе. Владимир замечает это и резко заваливается с ним на кровать, снова вколачиваясь в мягкое маленькое тело.       — Я вытрахаю из тебя всю твою охеревшесть, сучара, будешь знать… — Он рычал на ухо Алексу, держа того за руки и прижимая к кровати, самозабвенно насилуя побежденного несопротивляющегося врага. Звёздный дрожал и поскуливал, ежась от рычания, и отворачивал лицо. Ему не нравилось ничего, из того что с ним происходило, но даже несмотря на это, тело умудрялось реагировать на любые крохи взаимности и удовольствия, возводя их в приоритет над болью. Поэтому спустя время синий, без сил на сопротивление, поддавался навстречу, постанывая и всхлипывая. Владимир, заметив это, едко хрипло усмехнулся. В его голову пришла ещё более омерзительная идея и он замедлил толчки, подстраиваясь под Алекса, чтобы тому реально стало приятно от этого процесса.       Аме наконец смог вдыхать глубже, благодаря чему мысли снова вскоре заполняли голову, не давая быть амебой, как минуты назад. Он посмотрел на врага, вычленяя его снова слишком довольное выражение лица и попытался понять, почему так.       — Мфх-ха-а… — Алекс зажмурился, мысли сбились от стихшей боли и наоборот поднявшегося удовольствия. Какого… Нет?! Аме снова посмотрел на Совета, улавливая в его глазе явное наслаждение процессом. Демократ сглотнул, дергая руками, чтобы отпихнуть насильника, но тот с легкостью прижал запястья к мягкой кровати.       — Ну-ну, ты чего, испугался? Расслабься и получай удовольствие, — снова этот спокойный голос. Нет. Нет… НЕТ и еще раз НЕТ. Да никогда в жизни! НЕТ!!!       — Хватит! Хватит, я сказал! Я… Я ничего не сделал, чтобы ты так со мной поступал! — Говорить было тяжело, слёзы снова подкатывали к горлу, а от удовольствия накрывало омерзение к себе. Ноги дрожали и он инстинктивно их пытался стиснуть, из-за этого обнимая его. Он уже не понимал, за что настолько мерзко Владимир с ним поступает. Призрак же видит каждую ноту изменяющегося состояния своей жертвы и не может сдержать улыбки. Он снова наклоняется и холодяще шепчет ему на ухо:       — Ты убил меня. И я не успокоюсь, пока не заберу тебя с собой.       Алекс смаргивает слёзы, беспомощно постанывая от неприятно-приятных ощущений, и елозит по кровати, слабо сопротивляясь. Он не знал, что отвечать на такое, но от этой информации становилось только хуже. Он не знал как исправить свое положение прямо сейчас. Тут его извинения будут как подорожник на открытый перелом.       Дыхание постепенно учащалось, тело начинало реагировать острее на движения, предательски отвечая взаимностью, и Алекс расплывался по кровати, кусая губы и давя стоны, содрогаясь всем телом от каждого толчка под правильным углом. Он за эту ночь уже просто устал сопротивляться, защищаться, кричать и поэтому получить сейчас удовольствие от процесса было в своём роде поощрением за страдания. Мерзким, но поощрением. Он точно ненавидит себя за это.       Союз наблюдал как постепенно его дорогой враг сдаётся, не в силах больше бороться, и искренне наслаждался этим. Он положил руку на его щёку, в которую ещё в самом начале прилетело кулаком за плевок в рожу, и погладил, вспоминая что-то приятное. Америка плавился от нежных действий прямо на глазах, будто сыр в духовке. Совет взял его за щечки и приоткрыл ему рот, чтобы он не задавливал стоны. Рука с запястья переместилась к ладони и он сцепил их руки замочком, прежде чем оба кончили.       Алекс стискивал его руку, хрипяще дыша, чуть ли не теряя сознание от всего произошедшего. Сил больше не было ни на что. Было просто пусто, плохо и хотелось спать.       И только перед самым падением в забытье он поймал себя на мысли, что больше не чувствует его руку в своей.