глупости

… иногда владимир остаётся только чтобы выпить — они оба даже не скрывают этого. оказывается, у них гораздо больше общего, чем казалось — гораздо больше, чем количество, позволившее бы им иметь такие незначительные секреты друг от друга. оказалось, например, что поэт лишь для вида морщится и глаза закатывает, если владимиру не посчастливится курить рядом с ним — сам поэт же предпочитает гораздо более мерзкую дрянь для снятия напряжения. также оказалось, что поэт терпеть не может опоздания и переносы встреч, шумные компании, чужие мнения, плохой алкоголь и много-много чего ещё — список исчисляется буквально сотнями вещей, которые могут испортить ему настроение. такие мелочи, если подумать, обыденные ситуации и мелкие неприятности — владимир запоминает. поэт наливает ему вина и думает о том, что есть во всём этом нечто до одури прекрасное — их искалеченные души, блуждающие в тюрьме вынужденного одиночества, кажется, самой судьбой были сведены. ему очень нравится держаться именно за такой вариант описания всего, что между ними происходит — он звучит хотя бы не жалко. они сидят на этом крошечном диване, который кажется непростительно огромным для одного — как и всё пространство чердака, в принципе, выглядит так, будто всегда чего-то не хватает, но никто не в силах понять, чего конкретно, и заполнить пустоту. поэту и за эту формулировку держаться нравится — что-то родное в ней читается, знакомое до боли в рёбрах. он так бесконечно влюблён в витиеватые описания и красивые картинки при описании всего, что с ним происходит. очень хочется иногда, чтобы как в книжках — как на пути к чему-то великому; чему-то, ради чего стоило терпеть. пьют они в полной тишине, а потом поэт впервые выводит его на крышу и впервые ощущает, что ничего не теряет, когда делится чем-то сокровенным. и впервые замечает эту трепетную задумчивость в чужом взгляде — прямо перед тем, как владимир осторожно целует его, пальцами в волосы зарывается и отстраняется нехотя. он вдруг ощущает, как, оказывается, холодом веет, и пахнет дождем — тоже как впервые. — извини… я по глупости, — выдавливает он и отстраняется поспешно — мысль о том, что поэт может скинуть его вниз в любую секунду, уже не кажется такой противно-назойливой. он даже будто улыбается в ответ на неё — стенки его черепной коробки сплошь покрыты такими бреднями. поэт же кусает губы и шумно сглатывает — а потом просит разрешить и ему побыть глупцом. и владимир охотно позволяет, жмётся к нему с жаром всем телом и смеётся в поцелуй от облегчения и мелкой дрожи по всему телу. они никогда не говорят об этом вечере больше, но ещё неоднократно поддаются глупости — по углам вечерами, прячась от чужих глаз, воображая, будто до них есть кому-то дело. поэт улыбается в поцелуй и жмурится невольно от лёгких прикосновений к своим щекам, от того, как осторожно чужие руки за талию прижимают его к себе. в целом, они никогда не говорят о том, что происходит между ними: владимир — из страха спугнуть по глупости, поэт — из нежелания признать, что он в ловушке с их самой первой встречи. самым абсурдным во всём этом второе считает свою попытку снова начать писать стихи. он так старательно себя уверяет в том, что это всё никак не связано с появлением в его жизни владимира — а потом устало подносит к листам зажигалку, когда всё становится уж совсем очевидно. стихи, быть может, не плохие даже — вот только по ним слишком очевидно, что от наличия у него сердца нет никакого толку. а ещё очевидно, что вот это всё — какая-то большая ошибка. поэту кажется этот сценарий до боли знакомым — до боли в рёбрах от мерзкого стука, до желания немого вырезать себе сердце, когда владимира нет рядом, или же когда тот льнёт к его груди с щенячьей нежностью. у всего этого исход известный заранее, от всего этого нет никакого толку, нельзя чтобы это продолжалось просто так — поэта трясёт (и это даже не красивая фигура речи), когда он думает о нём. он ненавидит каждый раз, когда тот берёт его за руку — потому что отпечатывает эти моменты в памяти намертво, а потом сверлит взглядом собственные ледяные пальцы, на которых всё ещё жаром отдаёт чужое прикосновение; а потом осознаёт с ужасом, как же хочется вывернуто себе кишки на потеху публике, лишь бы больше никогда ничего такого не повторилось. всё для него становится совсем ясно, когда владимир просит разрешения обнять его — и тот, ожидаемо для самого себя, тушуется сперва. — я думал, тебе может быть некомфортно, если я просто так полезу, — бормочет владимир с неловкой улыбкой — мол, вот ведь как глупо получилось. а поэт одной только этой просьбы, кажется, всю жизнь ждал. — нет, нет, всё хорошо, просто давно не приходилось как-то… — уверен? ты мне доверяешь? — и поэт кивает, стараясь отбросить, насколько жалко и нелепо выглядит вся эта ситуация — ему даже задуматься не доводилось о том, как давно он так близко никого к себе не подпускал. не то чтобы, конечно, у него не было причин — быть может, он вообще для близости не предназначен. он — настоящее посмешище; он же — жестокая шутка над собой; он же закрывает лицо руками, хрипло выдыхает и затыкает уши, когда прокручивает всё это в голове раз за разом в гудящей тишине. вся эта неуместная пепельная сказка — просто ещё одно напоминание, что он никогда не будет в порядке. поэт беззвучно посмеивается надрывно — он даже себе признаться страшится, что его мечта раствориться в этой маленькой гниющей фантазии, где его обнимают за плечи, целуют в уголки губ и бесконечно обожают, граничит с сумасшествием. и всё это так ужасно глупо, всё это так не поддаётся объяснениям, и всё это абсолютно никуда не годится. в конце концов, они оба остаются в дураках. …