консонанс.

В комнате царит полумрак: роль освещения играют аромасвечи, расставленные в рандомных местах спальни. Огоньки шуршат, медленно пожирая фитильки, — уткнувшемуся в подушку Москве не видно, но он легко может нарисовать эту картинку у себя в воображении. Она, а также лёгкий запах гари, едва пробивающийся сквозь ненавязчивый аромат ванили, растворившийся в воздухе, навевают болезненные воспоминания, и Миша лишь усилием воли способен отогнать их от себя. Он пытается переключиться, сдвигая импровизированный рычажок в сторону чего-то более приятного, сосредоточиваясь на своих ощущениях, вызванных чужими прикосновениями. Если попытаться абстрагироваться, то так-то всё далеко неплохо — хорошо...охуенно даже. Саша так привычно, но оттого не менее нежно оглаживает рубцы на спине, любовно проводя по каждому шрамику. Всё ещё лишённый возможности видеть Москва пытается нафантазировать взгляд Питера, направленный точно на него; елозит по простыне, в следующий миг поворачивая голову, но, забывшись, тут же напрягается, неприменно сталкиваясь взглядом с пламенем свечи, оставленной на прикроватной тумбочке. Блять. Атмосфера всё-таки явно не вписывается в это всеобъемлющее "всё охуенно". Из-за этих блядских свечей Миша ощущает себя либо в дешёвом порно, либо в церкви (и он даже думать не хочет насколько грешно мыслить о пути к Богу в таком контексте). Перед глазами на какую-то долю секунды проносятся образы из далёкого прошлого — и это действительно то, что заставляет буквально окаменеть. Не успевает иллюзорный пожар разгореться где-то на подкорке мозга, как в себя приводит и возвращает из тёмного "когда-то" в ласковое "здесь и сейчас " обычный поцелуй в макушку, лучиком тепла мазнувший по золотистым волосам. Хотя, может, поцелуй не такой уж и обычный — на самом деле поцелуи Питера в принципе нельзя назвать таковыми — они явно обладают какими-то магическими свойствами, исцеляя то, что не заживало годами. Эмпатичный от рождения, Питер вообще чувствует эмоции Москвы на каком-то ином уровне — сверхспособность такая видимо или колдовство, нацеленное улавливать, когда любимому Мишеньке плохо. Саша аккуратно переминается на чужих бёдрах, зарывается носом в золотистые волосы, жадно вдыхает запах своего же шампуня. Трепетно прижимается щекой, невербально поддерживая, пытаясь хоть как-то помочь. — Я могу потушить свечи и продолжим как обычно, — выдыхает на ухо абсолютно искренне. Эксперименты экспериментами, но, зная триггеры своего возлюбленного, нельзя быть абсолютно уверенным в том, что для него всё это не является чем-то "слишком", — Можем попробовать в следующий раз, когда, — кинув взгляд на лежащего под ним Мишу, спешно исправляется: — если ты будешь готов. Москва поднимается на локтях, извернувшись, заглядывает за плечо. Желание поймать Сашин взгляд зашкаливало ещё тогда, когда тот его по спине гладил, сейчас же увидеть родные глазки стало просто чем-то необходимым. Сталкивается с кристальными омутами, в которых намешано столько всего, начиная от лёгкого беспокойства и, если смотреть внимательнее, чуть притупившегося, но никуда не ушедшего возбуждения, заканчивая бесконечной любовью. Сознание аж подвисает немного. Конечно, спокойно вынести такую гамму чувств, лавиной окатившую с головы до кончиков пальцев, совершенно не представляется возможным. Переглядки длятся всего пару секунд, но даже этого достаточно для учащения сокращений сердца. Его свет. Его солнце...дотронуться до которого можно без страха быть спалённым заживо. Москва едва приподнимает уголки губ, — но даже эта лёгкая полуубка значимее всех тех ослепительных, которые он дарит другим людям каждый день — смотря на Питер. Даже ебучие свечи в своих стеклянных подставочках, тихо перешёптываясь, отходят на второй план. — Саш, я же согласился попробовать, — шея от неудобного положения начинает затекать, но отвернуться не возникает даже мысли, — А мы ещё даже не начали. По нахмуренным бровям и задумчивому выражению лица, видя неуверенность возлюбленного, Москва беззлобно закатывает глаза, хмыкая. — Я доверяю тебе, — серьёзный тон, никак не вяжущийся с лукавым выражением лица, сбивает с толку, — Продолжай, — не "продолжай", а "начни", но и так прекрасно понимают оба. Произносит просьбу уже еле слышно, наконец уткнувшись обратно в подушку. Саша, кивнувший сам себе (Москва-то явно не увидит), всё ещё сомневается в дальнейшем плане действий, но раз Миша так говорит, то... — Если тебе будет неприятно, ты скажешь мне об этом, — говорит прежде, чем слезть с, промычавшего что-то неразборчивое, но явно одобрительное, Миши, — Дорогой мой, сдвинься немного ближе к краю. Миша не видит смысла игнорировать прямое указание Питера. Ясное дело, зачем Саша хочет, чтобы он лежал на краю — не туда ему надо, а к тумбочке, на которой вообще-то уже стоит всё необходимое, до чего с середины кровати крайне неудобно тянуться. После всех махинаций, Питер передвигается, вновь заползая на Мишины ягодицы, вдавливая его своим весом в перины. Всё ещё чувствуя чужое напряжение, желая расслабить, тонкими пальцами опять пробегается по напряжённым от длительной работы в офисе мышцам; в один момент невесомо оглаживая, в другой же — крепко сжимая, растирая и массируя. Трогает, кажется, везде: касаний так невероятно много, что Мишино сознание неизбежно начинает потихоньку уплывать. Являясь прекрасным пианистом, Саша умело играет на клавишах чужого тела. В качестве продолжения затянувшейся прелюдии, целует в шею, затем, опережая, вновь начавшего разворачиваться Москву, давит тому на макушку, вынуждая не менять положения; через мгновение отстраняется, закатав рукава своей рубашки, тянется к той самой тумбе. То, что надо, находит сразу. Крутит в руках, предварительно подожжённую свечку, рассматривая так, будто видит впервые, а не самостоятельно купил её на неделе в одном онлайн-сексшопе. Бутылка красного вина, открытая и опустошённая в тот вечер, или же картинки с выгибающимся от контрастных ощущений Москвой, подкинутые нетрезвым сознанием, которое в тот момент к тому же безумно сильно истосковалось по любимому человеку, сыграли свою роль в перекочевании свеч из категории отложенного прямо в корзину. В своё оправдание Саша может сказать лишь то, что по большей части свечи для ваксплея горят при более низких температурах нежели обычные, и расплавленный воск из такой свечи при попадании на кожу не должен оставить ожогов. На самом деле звучит, может, и хорошо, но... но не тогда, когда твой возлюбленный сгорал n-ое количество раз, и сейчас даже маленькое, неосторожно оставленное повреждение на коже, может стать если не катастрофой, так крайне неприятным инцидентом уж точно. Так-то эта покупка могла так и остаться под ярлыком "купил на эмоциях, а выбросить жалко", занять место в шкафу, где-нибудь между стеком и верёвками для шибари, однако богатое воображение Питера уже было взбудоражено, рисуя картинки крайне занимательного времяпрепровождения. Чего уж Саша точно не ожидал, что в один момент обнаружит себя за чтением статьи, посвящённой подобной практике. Не уследил, не успел осознать, как невинная фантазия уже переросла во что-то большее, а в покупках вдобавок прибавился арсенал аромосвечей. Картинка плотно засела в голове, переродилась в навязчивую мысль, и её исполнение стало чем-то сродни идее-фикс. Сейчас же, ещё немного покрутив свечу в ладонях, Питер осторожно тушит огонёк, танцующий на самом кончике фитилька — словно некое таинство совершает. Мог бы и не тушить, но забота о Мише в приоритете абсолютно всегда: и так стимуляции давнишних страхов в виде потенциальных источников пожара в их спальне хватает. Кидает взгляд вниз, в ту же секунду запустив какой-то неведомый механизм в своём организме, заставивший сердцебиение ускориться, а дыхание, наоборот, замедлиться. Впервые за вечер приходит осознание того, насколько Москва ему доверяет. Такой открытый и искренний сейчас его образ никак не вяжется с той перманентной надменностью и лицемерием, присущими ему в обычной жизни, где-то за пределами родной питерской квартиры. Своей растрёпанной укладкой и беззащитным внешним видом Миша напоминает собой котёнка (только ушей и хвоста не хватает, но и это поправимо — в секс-шопах и не такое продаётся). Представив серьёзного Москву в таком амплуа, Питер позволяет пропустить нежный смешок, за который тут же становится стыдно — негоже смеяться, когда твой возлюбленный так нуждается в тебе. В то же мгновение Александр возвращает себе самообладание, становясь оплотом спокойствия. Замечает лёгкий тремор своих пальцев — дрожь предвкушения, не иначе. Наверное, уже можно... Разморенный касаниями и теплом тела любовника, восседающего на его бёдрах, Москва в какой-то момент теряет бдительность, прикрывая глаза — сказывается многолетний недосып, — поэтому первая капля расплавленного воска, упавшая между лопатками, становиться, мягко говоря, неожиданностью. Он ощутимо вздрагивает и распахивает глазки, рвано выпуская воздух сквозь сжатые зубы. — Тебе больно? — Мишино поведение не остаётся незамеченным. Саша опаляет дыханием ухо, спрашивает ровно, пряча тревогу за напускным спокойствием. «Больно ли ему?» Расплавленный воск не идёт ни в какое сравнение с языками пламени, когда-то давно облизывающими кожу. В ноздрях не застыл запах палёной плоти, под животом — кровать, а не деревянная, так быстро прогорающая, кушетка. «Больно? Нет. Неприятно?.. Ну, тоже нет.» На анализ собственных ощущений уходит не больше мгновения: сознание разрывается на две части, одна, подпитанная неконтролируемой, но так давно выученной тревогой, желает остановиться; другая же, хранящая в себе долю интереса, а также наученная опытом и знанием, что Саша ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах не причинит ему вреда, велит продолжать. Именно это осознание в конечном итоге бьёт в голову, заставляя Москву спешно мотнуть головой, не давая Питеру повода для беспокойства и, запрещая беспокоиться уже себе. Следующая капля срывается вниз так же стремительно, как и предыдущая, но фактически не приносит никаких неприятных ощущений из-за своей ожидаемости. Хотя дыхание почему-то всё равно перехватывает, да так, что хоть прямо сейчас останавливайся и делай ту дыхательную гимнастику, которую вообще-то тоже заботливый Сашенька и посоветовал. У Сашеньки вообще столько идей в голове: то упражнения для успокоения дыхания посоветует, то медитации для крепости сна, то варианты как модифицировать и так идеальную формулу ебли. Двадцать первый век нагрянул прогрессом во всех сферах человеческой жизни, не обойдя стороной и её сексуальный аспект. Однако, несмотря на огромное разнообразие различного инвентаря, консервативному в вопросах секса Москве явно никак не прельщало тащить в кровать все эти кляпы и наручники, от которых у Питера при походах в специализированные магазины глаза сияли похлеще чем от качественной дури. Конечно, никто ни к чему партнёра принуждать не собирался, но и Миша, к счастью, отвергал не все возможные девайсы. Так, различные оральные или, к примеру, приятные разогревающие смазки и по запаху, и в деле явно обогнали, приевшийся за годы использования, вазелин. Что Миша, что Саша оценили, да. В общем, исходя из всего этого, Москва моментами был не только готов к экспериментам, но и иногда сам предлагал что-то новое. Правда, это "новое" чаще всего было куплено в качестве альтернативы "старому", но и Питеру грех жаловаться: отменно трахнуть его Миша может и вообще без всяких этих наворочек. Так, Питер абсолютно не знал, как озвучить свою просьбу, желание, потребность — можно называть как угодно, блять, всё равно смысл один. Он ожидал любого ответа от твёрдого "Нет" до сурового взгляда, но никак не предполагал, что на своё робкое "Я хочу использовать свечи в постели" получит не разочарование и обиду, а согласие и плещущуюся уверенность во взгляде. Тушите свет. Ах, да, он и так потушен. Саша чередует горячие капли с касаниями не менее горячих, нагретых свечой, пальцев. Аккуратно, капля за каплей, выливает воск из подсвечника, паралельно трепетно отслеживая состояние Москвы. Распаляется сам, захваченный азартом. Теперь воск приходится на разные части спины: в один момент попадая на плечи, в другой — на чувствительный крестец, окрапляя нежную кожу художественным узором. Игра раззадоривает, ведь и сам Миша так искренне, так отзывчиво реагирует — как Саша и представлял. Москва выдерживает паритет: он не борется, но и не сдаётся под чужим напором. Дышит прерывисто и часто, начиная ловить своеобразный кайф. Сожалений нет. Пока Саша так умело варьирует высоту падения капель, не опускаясь ниже допустимого минимума, они и впрямь не обжигают, остывая в полёте, и, лишь в первую секунду заставляя вздрагивать, чисто по инерции пытаться уйти от горячего попадания, в следующую же — принося с собой только тепло и желание его в полной мере прочувствовать. Действительно приятно. Он отпускает ситуацию. Позволяет Питеру творить. С закрытыми глазами ощущения обостряются. Слишком отчётливо чувствуется каждое касание: то, как Питер ненавязчиво ёрзает, видимо устав сидеть в одном положении то, как неосознанно ногтями он немного царапает спину то, как с его подачи воск, подобно камушками по воде, приземляется на тело и застывает, тёплым панцирем немного стягивая кожу, то как жарко дышит Питер, обдавая горячим дыханием чувствительную шею... Последней каплей становится рука, так по-хозяйски схватившая, а затем игриво шлёпнувшая по заднице, с которой Питер предварительно чуть сполз. Такой разнообразный спектр не мог не вылиться во что-то яркое, обеспечив собой поистине яркий стояк. — Ты невероятно красив, — Саша, у которого голову сносит не меньше, ластится словно кот, гладит везде-везде и сам разве что не мурчит от удовольствия, — Невероятно, Миша. Дрожь нетерпения жаркой волной проходится по всему телу. Тонкие восковые струйки раскалёнными змейками огибают упругие рельефы спины, местами скатываясь вниз на чёрные атласные простыни. "Как только отстирать потом?" Питер не выдерживает. Видеть такого Москву непривычно, и эта новизна столь сильно будоражит сознание и щекотит нервные окончания, что мозг толкает к дальнейшим действиям, посредством мощнейших нейрофизиологических механизмов побуждая к увеличению выброса дофамина. С жаждой наблюдаяя за очередной, скатившейся куда-то, каплей, Саша неожиданно прослеживает след рядом с ней широким движением языка. Через секунду же проводит ногтем дорожку, отколупывая нежную корочку. Вылизывает шею, собирая толпы мурашек на чувствительном месте за ухом. — Саш, — слышится приглушённо, когда Питер особенно чувственно поддевает зубами шею у самой кромки волос, — Саша, слезь. Я развернуться хочу. — Сильно хочешь? — так очевидно дразнится, подпитывая игривый настрой, в очередной раз кусая между шеей и плечом, выбивая из Миши не стон — громкое оханье. Не дожидаясь ответа, приподнимается, позволяя Москве сменить положение. В следующий момент сам не понимает, как оказывается притянутым в крепкое кольцо из рук. Губы врезаются неожиданно. Обделённый возможностью проявления собственной инициативы, Михаил видимо пытается наверстать упущенное за последние минуты. Москва целуется охуенно. Сразу видно — годы практики и тренировок. Если бы существовал вид спорта по поцелуям, Миша был бы в нём абсолютным чемпионом. Хотя не факт, что оценку не признали бы фарсом, ведь когда в судьях один человек — это, наверное, не особо объективно. Но Москва, к всеобщему огорчению, никому, кроме Питера, свои умения и не собирается демонстрировать. — Хочу, — выдыхает жарко в самые губы, в следующий момент подаваясь бёдрами вперёд, позволяя ощутить окрепший член, скрытый тканью трусов, — А ты раздеться не хочешь? — перемещает руки на ягодицы, оглаживает большими пальцами скользкую ткань брюк. Питер шумно сглатывает. Он много чего хочет и готов продемонстрировать это наглядно. Сейчас желание трахнуть Мишу растёт в геометрической прогрессии. Не дождавшись ответа от замявшегося возлюбленного, в следующий миг Миша чисто по инерции обводит спальню, помутневшими от долгого нахождения без возможности видеть, глазами. Картинка расплывается, отчего язычки пламени в свечах растягиваются, моментально пробуждая желание рефлекторно зажмуриться, но Москва смотрит упорно; пялится так, будто если хоть на мгновение отведёт взгляд — проиграет. Свечки, подобно солдатикам, стоят на тумбочке рядом с предварительно отставленной свечой, воском из которой Саша ему спину поливал; стоят на дальнем столе и даже на полу, — с Мишиной позиции открывается отличный обзор, — храбро сдерживая этот грозный взгляд, они стараются гореть только ярче, отражая удар. Хотя исход битвы уже так-то предрешён — Москва усмехается и скорее чувствует, нежели видит, как в серых глазах застывает удивление. Переглядки длятся не дольше десяти секунд, Москва спешно мотает головой, считая время исчерпанным, он сосредотачивает взгляд на ином, оставляя доживать свой последний вечер соперников, так нагло обделённых вниманием. "Иное" же гладит по щеке — "Умница, Мишенька"— искренне хвалит, не упустив из виду эти взгляды, затем неожиданно, чтобы не дать возбуждению уйти, легонько раскачивается, заставляя эрекции поступательно тереться друг о друга. Обманчиво невинно улыбается, сумев сорвать с губ Москвы тихий стон. Блять. Честно говоря, Москва сам не знает, как согласился на идею Питера. Просто в моменте казалось неправильным отказать полному надежды возлюбленному. Секс при свечах и со свечами можно было назвать терапией, закреплением позитивного опыта или ещё как угодно, но блять... Божественная красота. Лёжа на животе, лишённый полноценного обзора, Москва не мог видеть и соответственно оценить всей полноты картины. А это ведь поистине картина. Невероятная, написанная самым ебейшим художником. Александр естественно красив всегда — факт — но сейчас... В свете свечей Питер выглядит ангелом: не меньше. Со своими пушащимися кудрями, в которых застряли искры от пламени свечей (фигурально, конечно), бледной кожей, благодаря играющим рефлексам отливающей золотом, главное — с ранее серыми, сейчас же с отражающимся по всей радушке огнём глазами... — Сними. Не дожидаясь действий, Москва сам стягивает растёгнутую рубашку (когда успел только?) Питера, пытаясь открыть для себя как можно больше холста этого шедевра, которого ни Лувр, ни любой другой именитый музей мира попросту не заслуживает. — Нравится? — эстетическая часть Питера ликует. Он ведь и сам этой красотой наслаждается, любуясь ей весь вечер. Мишенька перед (а если точнее — под) ним не менее прекрасен — услада для глаз, и Саша действительно рад, что сейчас Москва, не смотря на свои исторически сложившиеся травмы, может разделить с ним этот визуальный экстаз. Вопрос очевидно риторический, но Москва даже при всём желании не смог бы его проигнорировать. Шепчет, точно тайну на исповеди сообщает: — Да, — ещё раз оглядывает, убеждаясь, подводя рецензию, — Очень. Любоваться тоже охуенно, однако помимо эстетического оргазма всё-таки хочется получить и физический. Напряжение слишком отчётливо. Сашина ширинка топорщится, трением жёсткой ткани причиняя боль. От остатков одежды друг на друге избавляются в спешке в четыре руки. Целуются упоительно, наконец-то прильнув кожа к коже. Недолгая заминка сполна компенсируется крепкими объятиями. Каким бы сладким не было возбуждение, минуты перед сексом невероятно ценны. Молча смотреть в глазки, деля нежность, пытаясь насытиться, надышаться романтикой, которая уже неизбежно деформируется в страсть — маленький ритуал, который по возможности и за наличием выдержки старается исполняться. Миша срывается первым — тяжёло с такой каменной эрекцией долго сидеть, бездействуя, — подтягивается на подушках вместе с Сашей, уже было тянется к тумбочке, как его руку перехватывают. — В кармане возьми. Тихонько усмехается, когда в отброшенных в сторону брюках обнаруживается новенькая, ещё нераспечатанная смазка. Надо ж какой предусмотрительный: даже лубрикант новый купил. А что, логично: новая смазка, новый опыт. Из-за непривычного дозатора выливает субстанции с излишком. Остатки принимает решение размазать по бёдрам, ненавязчиво массируя, пальцами подбираясь ближе ко входу. Аккуратно проникает внутрь сразу двумя, трепетно сцеловывая тихий всхлип с губ. Движется медленно, стараясь растянуть удовольствие. Сашу хочется ласкать, Сашу хочется любить — во всех смыслах, да. Питер почти ложится на него так, что при каждом толчке пальцев внутри, он потирается своим возбуждённым членом о член Москвы; подставляет шею под лёгкие поцелуи, вытягивается, открывая всё больше обзора. В таком положении Москва поднимает голову и сначала губами невесомо касается скулы, затем носом ласково прослеживает дорожку до уха, выдыхая, теплом щекочит нервные окончания. Слишком счастливо улыбается, когда на касание горячего языка к ушной раковине, Питер протяжно выдыхает звонкое "А-а-х". — Обожаю твой голос, — придерживает за бёдра, не позволяя ускориться, отчего Саша, не в состоянии себя контролировать, хнычет, носом утыкаясь в шею Москвы. — Мой голос или...— шумно втягивает носом воздух, когда Миша добавляет третий палец, —...мои стоны? Миша, довольный тем, что Питер более не старается двигаться самостоятельно, перемещает руку, фиксирующую бёдра, на талию, обнимает мягко, однако в противовес ощутимо толкается, проезжаясь эрекцией по чужому животу и члену. От такого контраста чувствительному Питеру крышу сносит только так. Миша сдавленно шипит, чувствуя острые зубы сжатые на его шее. — Блять, Саша, — Москва сам уже плывёт, ощущая, как мокрый язык зализывает только что поставленный укус. Все слова и мысли вылетают из головы, что уж говорить об осознании, что Саша его что-то там спрашивал. Питер усмехается: выводить партнёра на эмоции нравится не только Москве. Ответа более не требует, ведь то, что у Москвы встаёт от Сашиного голоса в любом его проявлении — аксиома. Отстраняется, задумчиво глядя в глаза напротив. В следующий миг снимается с пальцев, предлагая сменить позу: быть сверху приятно, но сейчас Саша абсолютно не уверен в том, что дрожащие ноги смогут выдержать его вес. Москва не против. Наоборот, он сам помогает Саше встать в коленно-локтевую и после тёплого поцелуя, оставленного в ямочке между лопаток, направив себя рукой, медленно толкается в колечко разработанных мышц. Стон выходит синхронным, собранным из двух, разнящихся по октавам. Удовольствие настолько концентрированно сейчас, что, кажется, при желании его можно пощупать рукой. Миша движется медленно, руками подтягивает за бёдра, задавая плавный темп. Неспешные движения компенсирует глубиной проникновения: заходя на всю длину, задерживается на пару секунд, давая лучше прочувствовать длину и объём. Наклоняется, прижимаясь грудью к спине, сцеловывает слёзы, ручьём бегущие по Сашиному лицу, который от переизбытка ощущений вовсе не сдерживает себя, в полной мере демонстрируя возможности своего голоса. На очередной особенно чувственной фрикции, Мишины глаза снова цепляются взглядом за пламя, находящееся в непосредственной близости. Удивительно, но страха, как и других неприятных ощущений, нет. В глазах мелькает что-то похожее на азарт, когда Москва останавливается и тянет руку к тумбочке, хватая зажжённую свечку. Одна из двух, купленных и предварительно зажжённых Сашей. Если первую тот уже использовал, то эта не дождалась своего звёздного часа, оставшись рядом со своей затухшей подругой. — Миш, — лепечет тихо, с трудом складывая буквы в слова, — Пожалуйста, — надеется, что Москва и так поймёт и наконец-то вновь возьмётся за дело. Москва не глупый. Тихонько задувая свечу, он гладит дрожащего Сашу по спинке, шепчет, боясь не совладать с голосом: — Т-ш-ш, хороший мой, — целует в макушку, прикрывая глаза, слыша сиплый стон, — Родной мой. Меняет наклон, делая резкий толчок, головкой ударяя прямо в простату. Старается действовать осторожно, боясь повредить нежную кожу. Питер почти кричит, когда вместе с градом грубых и таких правильных ласк на его спину выливаются капли горячего воска. Не ожидал, не думал, но... Как же охуенно. Будоражит каждое нервное окончание. Колени разъезжаются, благо что любовник всегда готов прийти на помощь, поддержать, не давая упасть. Москва заметно ускоряется, вбиваясь в Сашу до громких шлепков. Мир сворачивается круговоротом, смешивая звуки и образы в единую какофонию. Саша ревёт, захлёбывааясь своими слезами и стонами. Всё перестаёт иметь значение, единственное, что до сих пор важно — шумное дыхание, разбавляемое робкими стонами, над ухом и сакральное единение их тел. Кончают почти одновременно. На очередной фрикции Питер выгибает, оглушая ярчайшим оргазмом, пик которого приходится на разлитие горячего воска почти по всей спине. Он хрипит, не в силах позволить себе что-то большее. Москва, не сумев удержать свечу в руках, охваченных тремором, роняет её на одеяло, заставляя воск растечься по нему небольшой лужицей. Сам, делая ещё пару размашистых движений, падает в пропасть, вслед за Сашей; кончает в предварительно натянутый презерватив, глуша собственный особенно громкий стон в кудрявых волосах. Прийти в себя оказывается непомерно трудно. Оргазм будто забрал с собой все силы, оставив вместо них лишь абсолютную ленность и расслабленность. Единственное на что хватает энергии — дарить медленные тягучие поцелуи, нежась в тёплых объятиях друг друга. — Ты как? — Питер произносит ожидаемо с хрипотцой. Непонятно, про какое именно состояние возлюбленного спрашивает: про после столь изматывающего секса, либо же про ментальное. — То же самое спросить хотел, — Москва негромко прыскает, носом тычась во влажный от пота и слёз висок, затем получив в ответ красноречивый поцелуй, шепчет со смешинкой в голосе: — На следующей неделе идём на файершоу. Питер тихонько смеётся, счастливый от понимания того, что ни зажатости, ни подавленности в чужом голосе нет. Переворачивается со спины на бок, принимая более удобное положение с лучшим углом обзора на Мишеньку. В следующую секунду устанавливает прямой зрительный контакт. Улыбается ещё шире, столкнувшись с любимыми глазками. — Я думал, тебе хватило уже, — трепетно гладит скулу, большим пальцем заправляет за ухо прядь растрепавшихся волос. Москва, окутанный романтичным вайбом, накрывает руку Питера своей, а вместо ответа тянется урвать очередной поцелуй. Сердце затапливает любовью и нежностью покруче, чем расплавленным воском.