Black Tie

Хенджин соглашаться на это сначала не хотел, не хотел вообще, потому что, как бы, вообще-то, пиздец. Слишком много изматывающих перелетов, слишком много каких-то гребанных съемок, людей слишком много, и ни на какой другой конец света на какой-то там благотворительный вечер не хочется ну совершенно, но, сука, мать его, Феликс. Феликс вечером пишет, что его пригласили, и что он там будет, и у Хенджина выбора и нет как будто, потому что, ну, блять. Он не видел его полтора гребанных месяца, он так блядски устал, потому никакие селфи не помогают, селфи к себе не прижмешь и не заобнимаешь, не натрогаешься и не нагладишься, и, как же, блять, губы эти хочется, здесь и сейчас желательно, чтобы никаких ебучих перелетов за океан. И Хенджин сдается, сдается, потому что ему даже минута эта не нужна, чтобы агенту написать, потому что, ну, почему бы и нет, Нью-Йорк, благотворительность, черно-белый дресс-код… Потому что они и так с Феликсом этот идеальный черно-белый дресс-код, и Хенджину его хочется, хочется срочно. Хенджин ему в аэропорту сообщения пишет, хоть и знает, что никуда в ближайшие пару часов не денется эта раздражающая одинокая (как и он сам) галочка, и последнее присланное голосовое раз по пять переслушивает, чтобы голос этот низкий, хриплый, сонный подтверждал так тихо, что, да, всего-то каких-то двадцать часов, и что он им столик где-то в тихом месте снял, и что он в городе может задержаться, и что ждёт, скучает, любит. Хенджин потому что не может уже, хоть и знает, что через каких-то двадцать часов одна галочка в его жизни на две сменится, где-то в дурацком Даунтауне Нью-Йорка. У него чемодан для всего самого важного, но самое действительно важное где-то в сердце прячется, с улыбкой этой невероятной, куда-то в душу навсегда. Хенджин моду любит, потому что если бы и не любил ещё — с ума сойти совсем можно было, и ему нравится, реально нравится, и глаза аккуратно подводкой подводить совсем-совсем немного, но даже сил растушевывать тенями нет, консилер на руки течет, и бросить все хочется, как будто от этого быстрее эти три часа и двадцать четыре минуты пройдут, но Хенджин знает, знает, что нет, и снова устало на немного смазанное селфи в телефоне смотрит, как будто поможет это немного. Хенджин пытается, правда, пытается не дёргаться, не оглядываться слишком часто, потому что с ним разговаривают, вообще-то, рассказывают даже что-то, но ему так плевать, серьезно, потому что он здесь уже ровно каких-то сорок три минуты, и он не может уже, не хочет, устал. Потому что вокруг и так все черно-белое, и ему кажется постоянно, что цепляется, видит, нашёл, но каждый раз мимо, сливаются все, нет нужного ни разу. Потому что у Феликса какой-то идеальный платиновый блонд и рубашка с идеальным широким поясом прямо по талии, по которой тут же руками хочется, к себе ближе, едва-едва притягивая. Волосы эти с лица убрать хочется, чтобы губами куда-то к шее, чтобы прямо на ухо стоны выдыхать, чтобы… И у Хенджина как будто сердце тормозит на секунду, когда он прямо на него смотрит, улыбку эту свою широкую не скрывая, и ему так хочется забить на все это, чтобы при всех за руку схватить и на выход, чтобы не выкладывать заранее отснятые в одиночестве фотки, чтобы… Но он здесь, здесь, и улыбается незаметно, только ему так искренне и по-особенному, и Хенджин может ещё потерпеть, хотя как будто не сойти с ума так сложно невероятно. Феликс вообще всегда улыбается, глазами этими слишком красивыми, и смех у него этот очаровательный, чтобы и в сердце, и в душу… Веснушки у него эти нереальные, как будто само солнце с неба спустилось, чтобы теплом своим заполнить все эту сероуныние, и Хенджину так хочется руками по ним провести осторожно. Потому что его ещё ровно на семь с половиной минут хватает, прежде чем он в ближайший же туалет сбегает, запираясь в нормальной комнатушке отдельной, и на телефон долго смотрит, считая, надеясь… Потому что Феликс за собой дверь запирает и практически в губы так тихо- тихо выдыхает, руками сразу куда-то к себе: — Нам не простят, если мы тут потрахаемся… Но как же уже глубоко плевать, серьезно, потому что Хенджину можно наконец-то, руками в этот идеальный платиновый блонд, У Хенджина, вообще-то, принципы есть, и в любой другой ситуации он бы ну не за что не решил бы потрахаться в гребанном туалете благотворительного вечера, но как же сейчас все равно. Потому что на хэллоуинской вечеринке дресс-код по-непонятному черно-белый, и, как бы Хенджину свою рубашку эту под оверсайз поверх водолазки мять не хотелось, Феликс пальцами куда-то под воротник сразу, чтобы прямо к шее губами, потому что хочется уже, так хочется, серьезно. Потому что они даже по телефону разговаривали в последний раз неделю назад, и Феликс после какого-то чересчур долгого перелета уснул через пару минут, и никто бы и никогда не решился чудо это сонное и едва не охрипшее тревожить. Потому что они на показе Alexander McQueen познакомились, и, пожалуй, за это Хенджин Чонину никогда не выскажет, хотя так хотелось, и за подъем в пять утра, и за такое ну ты же все равно в Париже, но он с Феликсом его знакомит, и как у Хенджина вообще могут остаться претензии? Потому что Феликс улыбается так, смущённо молочную пенку с губ стирая, и рассказывает что-то про дизайн, фотографии и экологию, про свою квартиру в Париже, старые разношенные конверсы, в которых один раз случайно пришёл на показ Avavav, и какие-то функции своей затасканной камеры, и Хенджин не может даже улыбку сдержать, потому что солнечный, что пиздец, как будто если руку протянуть — обожжет теплом этим. Потому что Хенджин сыпется окончательно, когда целует его украдкой под каким-то тусклым фонарем, и ладони тонкие сжимает аккуратно-аккуратно, потому что как будто фарфор белоснежный осыпаться прямо в руках может. Потому что Хенджин не может уже, он купленный на благотворительном аукционе платок Hermes в чемодан прячет так аккуратно, потому что знает, что Феликс заносит, затаскает, на сумке точь-в-точь как Джейн Биркин, Потому что он барахло цеплять повсюду всякое любит, на джинсы, на сумки, на шляпы, и квартиру тщательно всем этим заставлять любит, и про него это так все максимально, что Хенджин не может, никогда удержаться не может. Он с Феликсом вообще никогда удержаться не может. Потому что Феликс — это из восьмидесятых что-то, наркотик какой-то, дым из той самой Студии 54, чтобы ловить и никогда больше не быть в силах отказаться. С ним кайф какой-то непередаваемый, и на стоны срываться хочется, и вообще срываться хочется. Потому что Феликс ещё тогда, в самый-самый первый, руками мокрыми по его лицу водит так осторожно, и запах духов с кожи вдыхает со стоном, так хрипло на ухо куда-то: — Нереальный просто. Потому что их плащ длинный джинсовый прячет в то первое свидание настоящее, чтобы целоваться можно было там, где нет никого, и Хенджин к себе его сильнее прижимает, потому что тепло прямо куда-то под кожу, и отпускать никуда не хочется. Потому что Феликс не выдерживает, руками с него рубашку куда-то на вешалку откидывая, и Хенджин любит, как же он, блять, любит, под ним чтобы распадаться, руками к себе за талию ближе, любить его любит невероятно. Потому что с него водолазку эту черную тянут, и Хенджину тормозить не хочется, аккуратно эти пуговицы дурацкие, слишком мелкие расстегивая, стараясь, так, блять, стараясь, не оставить собственного парня топлесс на ебучем благотворительном вечере, как бы, может быть, и не хотелось. Он наконец-то руками к себе, ближе, за талию, куда-то, пока его к стене прижимают, что-то шепотом рассказывая, и, черт, Хенджин так это любит. Распадаться под ним любит, за стену дрожащими руками пытаясь ухватиться, Феликса любит. И он знает, что Феликс тоже уже ждать не может, ремень с силой на себя дергая, и смеётся, аккуратно руками по тонким плечам водя. Потому что Феликс прямо на колени, в брюках этих каких-то черных и слишком аккуратных, и Хенджину глаза закрыть приходится, потому что смотреть на это невозможно, на глаза эти такие мягкие-мягкие, на веснушки, на губы покрасневшие… Хенджин руку к лицу подносит, стараясь, только стараясь стонать не так громко, не двигаться, не дёргаться, потому что знает, что Феликс тут же за руки схватит, на ухо наговаривая что-то без остановки, и не двигаясь совершенно, хоть и времени у них нет, нет ну совсем. И он все-таки стонет задушенно, пытаясь хоть бы за волосы эти аккуратно выкрашенные схватиться, потому что чертчертчерт. Феликс отстасывает ему так мастерски, как только он умеет, идеально, а может быть с Феликсом просто все идеально. И Хенджин его точно так же к стене прижимает, прямо с опухших губ этот вкус слизывая, и тоже на колени падя, надеясь, так, блять, надеясь, что эти брюки дорогущие выдержат, что как-то свой вид объяснить можно будет, что ну не затраханный он, это стиль такой… Феликс его за волосы тянет с силой, не тормозя ни на секунду, упрямо зализанную укладку убивая за секунду, но Хенджин за неё сохранность и не волнуется, языком, прямо по головке. А в голове где-то то самое, первое, когда он Феликса под бедра крепко и к стене в его парижской квартире, с вечерним шумом из окна, выключенным повсюду светом и сломанным в итоге икеевском торшером, мирно стоящим возле кровати. Феликс его целует мягко, руками к себе ближе за талию, и ему уже не нужно ничего, и прощается сразу и дурацкий перелет, и унылый черно-белый вечер, пока тут Феликс, что-то про приглашение на какой-то показ рассказывая, на который за компанию просит, потому что скучно, обсудить хочется, и как будто Хенджин ему отказать вообще мог бы. Потому что Хенджин на Феликса весь вечер, не отрываясь ни на секунду, смотрит, и остановиться не может, никогда не может. У него в телефоне селфи смазанное, где они оба лохматые такие, и Феликс его в щеку коротко-коротко, прижимаясь широкой улыбкой, а на таком же кривом видео смех этот идеальный, прекрасный слышно, и Хенджин знает, конечно, знает, что вдвоём они отсюда уедут, но не смотреть на эти смеющиеся глаза красивые-красивые перестать не может. Потому что весь вечер в деталях, в руках переплетенных, спрятанных под столом, в какой-то фиолетово-рыжей атрибутике темного ресторана, в развороченном номере отеля и Феликсе, Феликсе, Феликсе. Хенджин знает, что у Феликса съёмка утром, знает, и все равно не может отпустить так просто, к себе прижимая, пока Феликс на сумку новый Hermes привязывает каким-то там специальным узлом, чтобы не развязалась, и целует так мягко, как в первый раз, где-то тогда, ото всех прячась в Париже, улыбку эту себе сохранить навсегда хочет. @Ki(ng)m.Seungmin. Я смотрю хорошо провел вечер @Hwang_Hyunjinn ? @Ki(ng)m.Seungmin Познаешь коллаборации?))) Потому что Хенджин не понимает, не понимает не слова, потому что перелет, джетлаг, вечер и Феликс, потому что Сынмин намеками и шутками непонятными сыпет, пока от Феликса не приходит какая-то тонна восклицательных знаков и целая куча ссылок, и, о господи блять. Ебучий черно-белый дресс-код. Потому что Хенджин на собственную фотографию в не своей рубашке смотрит и думает, пиздец. Ему пиздец. Невероятнейший просто, и, о, блять, Феликс его убьёт, хотя, казалось бы, как будто бы только он тут виноват, но настолько они друг на друга и куда-то мимо, что эти две ебанные две белых рубашки. Хенджин устало логотип LV на отвороте потирает, надеясь, что оно исчезнет тут же к черту, пока на телефон какие-то сообщения прилетать продолжают, и, вдруг, видит. Видит это. Единственное, что может действительно добить его после всего этого, в последнем же сообщении от Феликса, у которого, кажется, уже даже знаки препинания для комментариев закончились после всей тонны скобочек и галочек. Какой-то короткий скриншот из твиттера с какой-то тонной репостов, который, кажется, окончательно его убивает, и, о, черт, Чонин будет очень сильно над ними смеяться.

@Donatella_Versace • 12 мин. @Louis Vittoun, как насчёт коллаборации?

Уже готовой, блять, они даже бренд не спросили. Всегда же можно сказать, что это запланированная акция, правильно? И по улице они так же запланировано расхаживали, и вообще… @I.Nstagram Если на этой коллаборации не будет ваших совместных фоток со свиданий, то она будет бесполезной. И Хенджин надеется, так, блять, надеется, что никто не разрешит Чонину брендам идею подать, потому что он, может быть, и не против, но точно будет против Феликс.