Позвонки

      Горящее ощущение внутри.       Как будто кто-то сжигает органы, поднеся зажигалку, и наслаждается этим. У него лёгкие сгорают. У него кашель как смех где-то в подворотне. Слишком сильно отбивается эхом от стен. Стягивает. Горит. Почти невыносимо сильно болит.       Кашель раздирает.       Кашель раздирает почти что до крови и гноя. Слюна из раза в раз становится причиной на разодрать себе глотку. Малейшее движение горла — и кашель снова раздирает. Снова заставляет мучительно задыхаться в перьях воздуха. В частицах пыли, что летает вокруг, везде. Как будто у него аллергия на пыль. Как будто температура — сорок и нет шансов выжить. Есть только бесконечная горечь на корне языка и желание выпить литры воды. Пустить по горлу сладость обычной прохладненькой воды. Как заученный речитатив. Как надоевшая песенка, что крутится в голове, поцарапанный в дисководе диск.       Снова и снова.       Скоро и правда кровь потечёт. Скоро он ей нахуй захлебнется и будет молить о скорой смерти, потому что невыносимо. Потому что дышать сил просто нет. Просто ничего не осталось. Только кашель при болезни ханахаки. Того и жди, что скоро цветами вместо желчи заблюёт. Начнет рассыпать лепестки везде и всюду, раздирая глотку шипами. Ощущается так, словно кто-то горло изнутри обмотал наждачкой и закрепил тяжелыми цепями, состоящей сплошь из шипов.       Может, и правда пневмония?       Может, и правда шанс умереть?       Душит, душит, душит.       Что-то или кто-то вцепилось в него своими костлявыми руками и душит, не давая хотя бы на секунду вдохнуть. Кашель — эхо собственных мучений. Кашель как наказание за грехи. Он ждёт, когда же станет совсем хуёво. Ждёт, когда рекой польётся кровь. Мучительно сильно хочется увидеть на своей бледной коже любые намеки на хоть какой-то цвет. Пусть это будет чернь и дёготь. Пусть это будут сгустки, что пахнут мёртвым духом и им самим.       Пусть.       Но хотя бы не бесконечная бледная слепота. Иначе он сам себе пустит кровь из сонной артерии или откуда там. Он просто проткнёт себя острыми спицами и ножами, лишь бы только не видеть белых мушек перед глазами.       Дыхание быстрое. Хриплое. В попытках урвать. Взять хотя бы крупицу того, что забирают. Попытаться заставить себя бороться.       Хрипы как взрывы.       Громче только ядерная война.       Они даже громче людских страданий.       Даже громче собственных слёз, брошенных в пустоту в сиюсекундных истериках ночей.       На языке уже не просто сухость. На языке уже пыль, как острые морозные снежинки. На языке уже скоро раны. Скоро гной и боль. Приступ кашля — и вот снова кружение в танце сумасшедшего пространства. Снова теряется голова и он сам как тупая шавка, что бегает за собственным хвостом, всё пытаясь поймать. Ухватить то, что не её. Когда же там будут грёбаные цветы? Когда же там будет доказательство собственной никчёмности и обманчивых речей других? На языке кислота, а в горле ком из колких ниток, которые, увы и ах, не сможешь проглотить.       Колко.       Остро.       Особый кайф.       Особо больно и натужно.       Особо сладко и кроваво.       Как будто жевать битое стекло, хрустя им на зубах и улыбаться улыбкой, что страшнее тысячи чертей. Вот оно, желание сдохнуть побыстрей. Кашель. Ещё один. А потом снова приступ и номер скорой на трубе. И опять кашель и безумная улыбка где-то в темноте. Задыхаться в конвульсиях уже привычно. Уже нормально, поэтому отложим на потом. Поэтому забудем про всё на свете нахуй.       Сегодня балом правит боль.       И сегодня все умирают на пиру.       Сегодня сладость крови вместо вин с букетом ароматных трав.       Горит. И с ума сводит, как дурман. Может, это выход? Может, это способ наконец излечиться от ебучих ран? Эрозия сжирает изнутри. Оставляет дыры. Лёгкие уже больше не полотно. Порванная в бешенстве дорогая тряпка, что даёт дышать последние секунды, пока всё задымлено угарным газом и костром, на котором его же и сожгут. Астма была бы всё же милей. От нее хотя бы есть пара-тройка, а может, и тысяча лекарств. А пневмония не щадит, только поднимает градус и ум, шальной и так, приводит в боль.       Задыхаться, а после судорожно вздыхать — кайф ничего такой.       Собачий кайф.       Лучше по венам пустить сразу ртуть и лечь в психушку. Это каторга в цветах. Это похороны, где каждый в белом и музыка орёт. Это ёбаный страх, состоящий из одного конкретного кошмара. Это руки, что пытаются рот закрыть, чтоб не настолько громко кашлять в тишине одиночества безликих стен. Лучше сдохнуть, разве нет?

***

      Стёклышки внутри звенят и потихоньку режут, пуская алую субстанцию, вязкую и густую. Она у него скоро изо рта польется, окрашивая бледные губы краской. А ему будто всё равно. Будто совсем, в конец потерял себя в этом огромном осточертелом мире.       Депрессия или просто сгусток слёз и сожалений?       Неизвестно. Просто больно. Просто кашель уже задрал своими ебучими когтями. У него как будто что-то внутри замыкает. Что-то туманит. И вот он видит себя уже в дорогущем питомнике напротив дорогих витрин. На него глядят сотни глаз. Они блещут под белыми лампами. Они на него смотрят.       И впервые это не свысока.       Он не хочет чего-то конкретного. Он не хочет какого-то определенного, конкретного. У него в голове шум и слова, что повторяются уже миллионный раз. Слёзы на глазах всё ещё не высохли. Они блещут, как алмазы. Самые дорогие бриллианты. Он не знает, зачем приехал. Почему стоит тут как идиот. Но почему-то вдруг захотелось быть неодиноким. Почему-то надоело. Почему-то теперь он жуёт разбитое стекло и давится оттого, что он один в этом грёбаном мире.       Хотеть Юнги слишком больно.       Слишком невыносимо.       Особенно теперь.       Теперь кажется почти что невыносимым. Тошнота стоит ещё не раздробленным в пыль куском стекла прямо возле кадыка. И режет. Режет. Режет. Режет. Хочется выблевать, достать из глотки собственными пальцами. Слова крутятся, а слёзы льются капельками куда-то на дорогой пиджак. Никак не успокоиться. Раньше было просто трудно.       Раньше просто было.       А теперь, когда сам себя ненавидишь… Когда сам себя считаешь грязным, становится ещё хуже. На разрыв. На тысячи лоскутков. Противно. Кожу бы с себя содрать, но даже собственные ногти сломались от недостатка. От недостатка жизни в нём самом. Он себя почти извел. Изжил. Просто нахуй почти себя убил.       Смотреть на животных в неволе больно. Почти противно. Почти что до блевоты так же обидно. Ему их жалко. Он их так понимает. Он тоже всеми брошенный и забытый. Он просто тоже совсем один. Вокруг миллиарды, а он так и остался у разбитого корыта, как в той дурацкой сказке из книжек для детей. Ходит кругами как дебил. Роняет слёзы несмотря на то, что мужикам ведь плакать не положено.       Мужики не плачут.       Мужикам такое, блять, нельзя.       Мужикам такое делать стыдно.       Они ведь из стали и закалённых мышц. Годами ему вбивали, кричали, что в армии сожрут к чертям собачьим. А он всё наперекор. И сейчас впервые собственные слёзы вызывают тошноту. Хоть блюй и опять плачь в подушку по ночам. И так по кругу. Все в этом мире душит. И Юнги впервые кажется отвратительно мерзким. Ненависть была всегда. Ненависть существовала столько лет.       Но омерзение…       Омерзение сжигает изнутри. Заставляет просто задыхаться. Как вытерпеть? Как не сойти с ума? Хотя по ощущениям он уже превратился в Джокера с кровавой улыбкой на губах. Он почти сошел с ума. Он уже не видит где и что. Только истерический смех и слезы вперемешку. Собственные травмы не заживают, а гниют, гангреной распространяясь по телу. Синеет всё вокруг. А он сам всё больше становится похож на приведение. Ледяной коркой покрываясь, перестает чувствовать всё. Даже руки и ноги. Как жалкий инвалид с воспалением лёгких.       Там вместо цветов снег и битый лед.       Острый, как тысяча ножей. Рот немеет, и больше не остается слов. Юнги он больше ничего сказать не может. Кислота тоже больше не подкатывает прямо к языку, больше не вылетает из него словами. Его уничтожили. Кажется, разломали насовсем. Никак не починить. Внутри провода старых телефонов, что больше не подают слов и сигналов. Сейчас бы не просыхая забухать. Сейчас бы сдаться и навсегда забыть. Лечь в лакированный гроб. И навсегда исчезнуть. Только жизнь ведь борьба. А он инвалид, что может спать. Сидеть. Лежать. Говорить. Есть. Улыбаться. Вообще ничего не может. Просто камень, будто без души. Просто кукла. Всегда почему-то думалось, что всё сможет. Столько пережитого в мучительных страданиях, но сейчас… Сейчас кажется, что тонет с головой. Накрывает одеялом глухоты. Для него всё кончено, просто сдаваться в открытую не учили. Просто сдаваться и показывать это — слишком уж ущербно. Слишком не для того образа, что строился годами на его обугленных раздробленных костях.       Ходить смотреть на тех, кто заперт в клетках, — несправедливо.       Нечестно.       И даже как-то не по-человечески. Смотреть на тех, кого выращивают ради выгоды, почти противно. Ему даже напоминает самого себя. Он всю жизнь был выставлен на продажу. И даже не за жалкие гроши, а за миллионы и яркие бриллианты. Чимин дорогая сука, только вот сам он об этом забывает, смотря на сотни лиц за стеклом и роняя слёзы. Внимание приковано ко всем сразу и одновременно ни к кому. Вообще. Будто просто не его. Может, просто погорячился. Может, просто импульсивно решил, что это поможет. Однако его просто не тянет. Не тянет взять живое существо в свои руки. Просто не тянет брать ответственность в тот момент, когда ему руки отбили до иллюзорных переломов и чёрных синяков. Чимин просто слышит звук. Громкий. Будто кто-то что-то уронил. Будто тысяча железных блюдец упали на голый кафель. Слух не выдерживает, а глаза расширяются как тарелки. Он смотрит на драку. Не одного. Не двух. Не трех. Не четырех. А почти целой стаи, если бы это волки. Чимин подходит ближе к клетке. Ближе, чтобы увидеть того, кто нападает и кого пятят в самый угол.       Дыхание на секунды замирает.       Мир останавливается.       Даже боль почти перестаёт душить своими цепкими руками. Собственное сердце застревает где-то в глотке. Кашель перестает бить лёгкие. Всё кончилось на целые секунды. Слезы даже почти закончились. Он шипит. Дерётся. Размахивает лапами с выставленными в оборону когтями. Он защищается. Он нападает. Он не боится.       Он стоит против всех.       Он дерётся, потому что никому не позволит себя загнать. Он показывает кто тут главный. И его характер сразу виден, когда он перестаёт пятиться и идёт вперед грациозной походкой, будто король этого мира. У Чимина, если честно, земля уходит из-под ног, когда он смотрит на этого кота. Как будто любовь с первого взгляда. У него руки тянутся к стеклу, ладони прижимаются прямо к гладкой поверхности. Он кладёт руки туда, где видит силуэт из белой шерсти. Он зачарован.       — Я вижу, вам понравился Янг. — Сердце спотыкается где-то на уровне желудка и начинает биться ещё сильнее. Даже тут сходство… Будто сама вселенная над ним громко хохочет, а он ничего не может сделать.       Янг.       Юнги.       Второе произошло от первого. Первое слишком похоже на второе. Аксиома двух кратных. Чимин как будто выстрелил себе куда-то в голову, потому что такого в реальном мире не происходит. Но Чимин так зачарован… Чимин не может сейчас уйти. Чимин хочет его себе забрать. Присвоить. И любить. Любить, потому что больше никого не может. Ему нельзя. Он сам себе запретил. И никогда больше не разрешит. Но этот кот… Он без него отсюда не уйдет. Он заплатит миллионы, но заберёт его с собой. Хотелось бы положить его в карман своего пальто, но он слишком большой. Слишком величественный.       — Кхм… Можно мне его подержать? — голос дрожит. Слёзы накатывают.       Он ненавидит кого-то о чём-то просить. Но сейчас он не в силах приказывать. Даже не в силах отвернуть голову от стекла. Слишком заворожён. Почти что приворожён. Если бы в животных можно было влюбляться, и это не считалось заболеванием, то это явно была бы любовь. Самая чистая. Самая честная. Чимин так сильно хочет ощутить, что он живой, что он не спит и всё это — реальность. Щелчок замка и открытые створы. Нахохлившегося кота вытаскивают против его воли, хоть он и пытается сопротивляться. Видно, что не любит, когда с ним обращаются так. Без уважения и не поклоняются. Не просят разрешения, чтобы взять. Господи, когда Чимин протягивает руки, замечает, что они трясутся. Что у него тремор и глухота. Он слышит только шипение в свою сторону и смешок непроизвольно вылетает из рта.       Даже тут похожи.       Такой красивый, когда злится. Такой грозный, но такой хороший…       Чимин берёт его в руки. Рассматривает сильное длинное тело. Удивляется, какой тот тяжёлый. Кот шипит, но больше ничего не делает. Просто замирает в его руках. Просто испуганно дышит. Чимин поднимается глазами всё выше и пропадает. Навсегда и окончательно. Голубые. Как замёрзший океан. Голубой лёд. И они оба замирают, смотря друг на друга.       Оба, кажется, теперь навсегда друг к другу привязаны.       — Мы зовем его «Я» из-за его королевского самоощущения. Он не любит людей, да и других животных тоже… — он слышит как из-под толщи воды.       Глаза зачаровали.       Шерсть под пальцами такая мягкая. Пушистая. Кот дышит слишком спокойно для того, кто только что боролся с целой толпой. Он слишком спокойно смотрит. Слишком спокойно изучает. Он его рассматривает с таким умным видом, что у Чимина что-то внутри сжимается.       Что-то падает с десятого этажа.       Сердце снова заходится в ударах. И снова получается почти что аневризма головного мозга. Он теряется. Губы слишком сухие, но он чувствует кожей дыхание животного. Его взгляд. Слишком умный для животного, но слишком понимающий. Чимина это захватывает. Чимина это тащит, как на поводке. Его это тащит и тащит. Не позволяет рукам разжаться. Он всматривается в голубые бриллианты и видит там себя. Разбитого. Сломанного. Но впервые видит себя человеком, а не игрушкой, которой может поиграться любой желающий. В глазах этого кота он видит больше, чем в отражении людей. Он как будто его понимает. И будто заставляет бросить все мысли: стукает лапой по подбородку, даже не выпуская когти.       — М-можно мне его забрать? — Дальше он не слушает.       Он просто держит кота в руках. Ощущает, как тот лапами жмёт ему где-то около сердца. Он держит его под сердцем. Как маленького ребёнка, которого надо оберегать от этого мира и злых людей. Он его теперь никогда не бросит. Слишком сильно привязался за столько минут. Это время кажется ему почти вечностью. Но это единственное, что, кажется, начинает его заземлять. Приземлять к низу. Заставляет чувствовать землю под ногами. Заставляет просто чувствовать и, наверное, разрешает ему дышать. Чимин готов просто взлететь от ощущения того, как становится почти легко.       Почти не мучительно.       Почти сладко-хорошо.       Почти не ощущая боль, которая вечно ему бьёт по голове повышенным давлением и давит на виски, заставляя постоянно жмуриться и не видеть мир. Сейчас он видит слишком ярко и, впервые, не размыто.       Он расплачивается. Не слушает цены. Не слушает, что нужно, а что можно не покупать. Он просто забивает на всё. Забывает всё на свете. Готов отдать всё до последней рубашки за этого кота.       Всего себя ему подарить, лишь бы он его любил.       Лишь бы он был с ним.       Лишь бы принял и не стал одним из тех, кто делает больно.       Лишь бы только свои когти по сердцу не пускал, нанося кровоточащие раны, которые будут гноиться позже.       Он просто оплачивает и позволяет охране забрать всё купленное. Просто садится в машину, ощущая странную пустоту в руках. Пустошь. Одиночество. Опять холод. Он за несколько минут так привык к пушистой тяжести в руках. Но кот сидит в переноске. Дорогой переноске, которая сделана там из какого-то премиум-материала. Он, если честно, не слушал. Ему было кристаллически похуй. Главное было забрать и уехать домой, где одна тишина пеленой укутывает. Но сейчас он слушает какую-то ненавязчивую музыку и недовольство гордого животного. А сам усмехается про себя.       Как же они все-таки похожи…       Слишком похожи.       От того и больно. И радостно. И грустно. И раздирает на куски. И собирает заново, как паззл. Как кусочки одной и той же цепи.       Шипение похоже на рык зверя. В его голосе слышна боль. Он будто бы боится. Боится, что Чимин его не забирает. Просто поиграется и выбросит. В питомнике сказали, что так уже было. Что его возвращали много раз. Что он нигде не приживался.       Что его никто не любил.       И Чимин не понимает, как так можно с живым существом. Не понимает, как можно с чужой жизнью играться, как с куклой неваляшкой, которую захотел — толкнул, и она покатилась. Которую захотел — и вернул в прежнее положение. Чимин их всех не понимает. Он готов терпеть и подранные обои. И разбитую посуду. И оборванные шторы. И изодранную в хлам дорогую мебель. И многочисленные погрызанные пары люксовых кроссовок.       Он готов всё терпеть, лишь бы он только его любил.       У Чимина разрывается сердце от сумасхождения кота. У него разбивается душа, когда он не может ничего сделать. Не может, потому что нужно подождать до дома. Потому что кто угодно может ждать у подъезда или на парковке, а он не хочет пугать и без того напуганное существо, которому так много досталось. Которому и так пришлось много пережить. Пак готов сделать всё, только бы он оставался со своей белой шёрсткой и голубыми мерцающими глазами таким — как король на троне.

***

      Чимин сам заносит все вещи. Сам заносит кота и сразу же выпускает из клетки, потому что понимает, каково оно — сидеть там, откуда выхода нет. Сидеть там, откуда не ведёт ни одна дверь. Чимин будто слишком привык к клеткам и смирился. Смирился с собственной неволей. С нелюбовью по отношению к себе. Смирился с ненавистью, в которой его топят как в бочке с дёгтем, слишком густым, чтобы смочь выбраться. Но он не допустит, чтобы это существо привыкло так же, как и он сам. Так же, как и он сам привыкнет к ебучей боли. Чимин не сможет сделать так, чтобы кто-то существовал на таких же условиях, как и он. Он не сможет кого-то заставить, как заставляли его самого. Заставляли, пытали, запрещали. Буквально делали так, чтобы он танцевал на горячих, обжигающих кожу углях. Он смотрит на то, как кот выбирается из своей вынужденной тюрьмы. Как ходит по кругу, не подходя ни к чему конкретному. Просто нюхает воздух, пропитанный духами и чужими страданиями пролитых слёз.       Кот просто думает, что он его сдаст обратно.       Как это делали все, к кому он попадал в руки. С Чимином делали так же. Всегда. Каждый ёбаный раз. Приходилось мириться. Кричать. Царапать ногтями стены, оставляя кровавые разводы. Кусаться так, что зубы ломались с хрустом.       Но кот — это всего лишь животное, которое невозможно заставить.       Которое просто старается быть нужным.       Он сам подходит к нему. Чуть трётся о руки, свешенные с колен. Просто трётся. Просто как будто доверяется. Просто как будто дает ему грёбаный шанс, которого, он уверен, не заслужил. Не заслужил, потому что сам не раз становился тем, кто ломал. Упрекал. Заставлял захлёбываться собственной кровью. Чимин, может, и сломанный-переломанный тысячи раз. Но он злой. Слишком злой для того, кто испытал жестокость на себе. Хотя может и правильно. Может, так и оно должно быть. Он сам не знает, но чувствует кожей мягкость белоснежной шерсти.       Кот сверкает своими стекляшками. Трётся. Осматривается. Обнюхивает всё, что попадётся. Но все равно почему-то далеко от Чимина не уходит. Не отходит больше, чем на три метра. Чимин, наверное, даже понимает его. Просто потому что сам, наверное, терпеть не может эту квартиру. Не может, потому что слишком много плохих воспоминаний. Но другого дома не существует. Не существует другого места, куда бы он мог принести переноску с драгоценным мейн-куном. А тот, будто слыша его мысли, мяукает.       Мяукает слишком громко.       Обычные коты так не кричат.       Пронзительно. Почти жалобно. Чимин сразу подрывается с дивана. Садится на колени перед теперь драгоценным животным. Протягивает свои руки к нему. Осторожно, как только может, берёт в свои руки. Старается сделать всё как можно бережнее. Словно тот — хрусталь. Снег. Просто мираж. Только тронь, и рассыпется тотчас. Только тронь, и растает прямо в его руках и превратится в воду. Чимин аккуратно, но крепко хватается пальцами за шерсть. Мягко, но крепко. Всё думает, что тот сбежит, только отпусти. Параллельно слушает громкое мурчание, как заводной моторчик прямо под ухом. Успокаивает. Действительно заставляет комок тревожности в горле чуть рассосаться. Заставляет этот порочный узел наконец-то развязаться. А ларчик так просто открывался. Так просто, но в то же время так тяжело. Тяжело настолько, что где-то на кончике языка до сих пор крутится приказ охране отвезти кота обратно. Мол, коту там будет лучше. Но все сомнения рассеиваются ровно в тот момент, когда влажный носик тычется куда-то в шею, а кот удобнее устраивается в его руках. И сердце замирает. Обратно собирается из осколков в единый орган. А потом опять рассыпается на куски. Становится почти дурно. А потом опять хорошо.       То в жар.       То в холод.       То солёно.       То сладко.       Чимин сходит с ума на полу собственной нелюбимой квартиры.       Кот урчит. Тарахтит. А Пак не может набраться смелости произнести его имя. Будто что-то не позволяет. Стоит запрет. И язык присыхает к нёбу каждый раз ровно в тот момент, когда он собирается ласково позвать уже своего котёнка. Только продолжает чесать за большим ушком и ласково перебирать длинную густую шерсть своими недостойными руками, впервые не боясь испачкать что-то настолько безвинное.       — Пожалуйста, люби меня. Мне большего не нужно. Только ты не бросай меня. У меня никого нет. Ничего и никого. Я никому не нужен. Никому на всём белом свете. Ты мой второй шанс. Единственный шанс. Больше не будет. Ты мой единственный шанс жить. — Говорит, а сам почти рыдает в шерсть. Почти сходит с ума, потому что правда последний шанс.       Больше не будет.       Если и сейчас разочарование появится на его пороге вновь. То просто… Просто новой статьёй о смерти известного айдола станет больше. Просто он ляжет безмятежной куклой на шелковую подушку гроба. Он ляжет на сотни тысяч лет в безмятежный сон. От него останутся только кости. Кости даже без тела. Чимин этого пытается избежать всеми правдами и неправдами. Но сил не осталось. Даже на донышке души не найти хоть капли. Этот кот как последняя ниточка, которая будет держать его на этом свете. Как извечное напоминание, что он нуждается в питье. Еде. Жизни. Хозяине, который его забрал, надеясь, что будет лучше.       — Я обещаю. Я буду лучше. Я буду стараться. Правда стараться. Только хотя бы ты со мной будь просто так. Я так устал… — Слёзы капают и капают.       Капают и капают.       Кап. Кап. Кап. Кап. Кап.       Текут рекой. Впитываются в шерсть кота. В живое существо, которое теперь принадлежит ему и только ему. Больше никому.       Теперь он имеет что-то своё.       Только своё.       У него никогда не было чего-то своего. Никогда. Всегда что-то общее. А теперь что-то безраздельно его. Он плачет, пока кот поднимает мордочку с нагретого места. Сердце почти останавливается. На секунду мелькает мысль, что тот сейчас сбежит и запросится обратно. Только он просто безмятежно остаётся в руках и теперь смотрит своими стекляшками прямо в душу. Прямо туда, где её почти не осталось. Чимин закрывает глаза, когда Я начинает слизывать соль с щёк. Своим шершавым языком по коже. Собирает каждую слезинку, которая падает. Выпивает его боль маленькими и короткими касаниями. Он рассыпается и собирается вновь как пазл.       — Мой хороший. Мой мальчик. Мой самый любимый. Я буду любить тебя больше всех. Я никогда от тебя не откажусь. Никогда. Я буду тебя беречь. Я буду с тобой, пока ты не сбежишь. Пока ты позволишь тебя любить… — Он будто тронулся умом.       Крыша поехала.       Улетела куда-то далеко-далеко.       Куда-то в ту страну, где есть дорога из золотого кирпича.       Он разговаривает с животным, как с человеком, в надежде, что тот всё поймет. Всё сделает. Будто действительно его сознание сможет понять и осознать. Он верит в то, что это существо правда его понимает, потому что его точно так же предавали. Продавали. Делали ужасные вещи. Изгоняли. Прогоняли. Он такой же, как сам парень. Избитый тяжёлыми кулаками и ударами жизни. Такой же тысячу раз преданный. Кроме друг друга у них никого нет и не будет. Может где-то с десяток лет они будут как Бэтмен и Робин. Всё просто. Два одиночества сошлись. Больше ничего не надо. И никого. Больше никто не нужен. В пустоте вдруг что то заискрило. Вдруг появилась чистота. Свет.       — Я выбрал тебя. И ты выбери меня, пожалуйста… — опять захлёбывается. Опять слёзы и язык на всё ещё нежной коже. Вот две души слились в одну. Избитую. Еле трепыхающуюся, но живую. Такую, которую ещё можно в этой жизни вылечить. Это действительно последний шанс. И, наверное, всё теперь можно исправить. От этого у него сквозь слёзы еле-еле заметная улыбка.       Это совсем маленькое счастье с белой шерстью.       Теперь в этой квартире не будет настолько одиноко и мрачно. Теперь его кошмары будут прерываться громким мяуканьем и тихим дыханием. Чуть заметным сопением. Как будто теперь и горы по колено. Теперь снегопады и бури навсегда перестанут его пугать, как загнанную собаку, что больно били палками.       Тишина.       Такая тишина впервые, впервые в его жизни.       Впервые спустя столько лет тревожность отпускает поводок, которым она душила его столько времени. Кажется, что он даже чувствует маленькие крылья свободы за своей спиной. Всё впервые становится таким простым. Как плюс и минус в младшей школе. Как таблица умножения. Как законы Ньютона — в средней. Всё как будто наконец-то распуталось. Этот узелок развязался. У него будто теперь есть то, что будет держать между жизнью и смертью.