Слабость

      Красное закатное солнце отдавало свои последние лучи, те же играли бликами на побагровевшем Ниле, устраивая завораживающие пляски мерцаний. Все еще жаркий и сухой воздух развевал каштановые кудри, заодно услужливо, с некой лаской и сожалением высушивал слезы на девичьем лике. Река манила, обещала дать успокоение и укрыть от всего раз и навсегда. Быть может, так она завербовала Исмана? Своими прекрасными порождениями, за цветением которых так он гнался. Быть может, они его погубили? Как знать — пока юная шезму не могла выведать все. Отряд Фараона бдил, словно и правда были они самыми что ни на есть настоящими кровожадными хищниками. Караулили, кружили словно стервятники над своей жертвой, что готовы вцепиться в тебя в самый неподходящий момент: когда ты будешь наиболее уязвим. Но Эва выждет, найдет лазейку и подарит душе Исмандеса покой. Выяснит она без всякого сомнения, что же стало причиной смерти, и перестанет гложить себя и свое истерзанное сердце.       Не только эти мысли не давали ей покоя в последние ночи. Как же вышло, что схватили Дию? Не исключено, что подставили, подстроили все так, будто это она. Но лишь Ливий знал горькую правду о том, кто обокрал Эпистата, но выдавать не торопился, а может и вовсе не собирался. Не дал ответа Амен — почему же вышли на след её да каким образом? Лишь твердо сказал: «Не положено тебе знать» — и ушел, оставив девушку в недоумении и с огромным, как сам охотник, чувством вины. Суд пока откладывали — то Эва молила помедлить, и к ней, завидя некую связь с Эпистатом, прислушивались. Что попусту молвить? Сам мужчина был мягок, но отстранен. Тяжело ему было видеть, как она переживает горе утраты. Знала это, может, статься потому и откладывал расправу. Один лишь бог знает, что творится у него в голове.       После мимолетной близости, от которой сердце трепетало, подымая самые сокровенные и скрытые желания, шезму отдалилась, а Амен же вел себя как ни в чем не бывало. Этим ранил сильно девичьи чувства. Исфет… Знала бы Эвтида, как мечется его сердце, как корит себя за свои несдержанные чувства. Как он долгими ночами не может заснуть, вспоминая её уста на своих, тепло прикосновений, столь горячее, рваное дыхание и робкий взор юной Неферут. Представлял девицу в своих самых эротических фантазиях, словно мальчишка, что только начал возмужать. Видел, как избегает она его. Злился на себя, что сам же отвергнул и свои и, вероятно, Эвы чувства. Испугался быстротечности — никогда в его жизни не было такого. Но, боги, он совершенно точно потерял от неё голову и всякое самообладание.       А как Эва день за днем вспоминает крепкие, но нежные руки на своем теле, как будто бы плавилась под ними кожа — настолько было горячо ей под прикосновениями его пальцев. Всякий раз, как завидела Амена, украдкой бросала полный тоски взгляд. Еще восхищалась его силой и тут же пугалась — он её палач. Но как же он красив — белоснежные пушистые ресницы, что прятали голубые глаза от ослепляющего солнца, мягкие волосы, пухлые и очень нежные губы, что одаривали поцелуями шею и её уста… И такие складные черты лица, шезму попросту не могла не лицезреть сие великолепие. Исфет, она влюбилась, но от того больнее становилось, когда видела его. «Никому не говори об этом, Неферут». Сердце болезненно сжималось, но не хотелось показывать слабость перед ним теперь, потому и старалась игнорировать Амена.       — Эва, — прервал размышления Ливий. Подошел и приобнял за плечи, успокаивающим жестом поглаживая. Чувствовал, знал, — пошли на ужин.

***

      Лепешки и дичь выглядели весьма аппетитными, но вовсе не вызывали желание юной девицы отведать блюдо. Почти нутром чувствовала, что следят за ней, и то был Эпистат, что проявил не скрытое внимание. Не совсем желанное — он открыто рассматривал Эву и, кинув взгляд на полное блюдо пищи, не скрывал своего недовольства. Девушка перехватила его взор, но тот не спешил отводить свой. Оказалось, что крылось там еще переживание — глубокое и истинное. Думалось, что вот еще совсем немного — и он сможет заглянуть в самую глубь души, воочию увидеть все то, что хранится на её задворках, в самых темных углах. Не сумев выдержать зрительного контакта, шезму поднялась из-за стола.       — Ты куда, неужто вновь не голодна? — обеспокоенно вопросил Ливий. — Милая госпожа, отведай хоть немного. Ты ведь знаешь — не отстану, коли есть не будешь снова.       — Исфет… Я возьму с собой, ладно? Не хочу есть здесь, слишком много глаз, — люди глазели на неё все с таким же сожалением и чрезмерным интересом. Но истинная причина, по которой она решила уйти, все так же стояла и наблюдала за ней. Стремилась она скорее скрыться прочь, избежать мучительных воспоминаний, что вот-вот накроют её очередной волной. Девушка взяла тарелку и пошла к хижине. Шагала она быстро, словно кто преследует, обернулась — Рэймсс.       — Эва! Постой, — парень был окутан тревогой, оглядывался по сторонам, будто кто подслушивает. — Нужно поговорить, но не здесь. Пойдем в твою хижину.       — Хочешь оказаться в моих покоях — так и скажи, — едко пошутила она. Но брюнет, по-видимому, не оценил шутку, состроив максимально недовольное лицо. — Ладно-ладно, боги, идем же.       Двигались они молча, ощущая весь груз последних событий. В доме Эва поставила тарелку на стол, развернулась и скрестила руки на груди, призывая друга говорить.       — В общем, Эвтида… — полушепотом начал он, — я уверен, что на нас вот-вот возьмут след. Я слышал разговоры охотников. Эпистат распознал в шезму парня и девушку. Я не знаю, что конкретно нужно делать, но пока лучше прекратить… — огляделся вдруг Реймсс. — Ну, ты поняла, девочка толковая. Будь аккуратнее, я предупредил, — ободряюще погладил плечо девицы, а затем спешно покинул хижину, лишь бросив напоследок, — спокойной ночи тебе.       Опознал… Подумаешь, мало ли молодых девушек в поселении, не сошелся же свет клином на Эвтиде. Но эти мысли никоим образом не утешали. Тревога, липкая и мерзкая, начала растекаться по телу, поднимая панику. А вдруг узнал? Вспомнилось, как оглядывал её перед тем, как она предложила рану обработать. Догадывается, присматривается, точно зверь — выжидающий, терпеливый и опасный. Не задумается и свернет шею. Не посмотрит, кто была, забьет как шавку и забудет на следующее же утро, что и существовала такая.       Схватила полотенце, вещи и быстрым шагом двинулась в баню. Резво скинула всю одежду, окатила себя водой и стала пытаться смыть с себя всю тревогу, словно возможно это. От отчаяния заплакала. Рыдала и натирала себя, казалось, что скоро сможет смыть слой бархатной кожи. Проклинала свою жизнь, что все сложилось так, теперь в опасности страшной. Эва села, прижалась к стене, притянула ноги к себе и сомкнула вокруг них кольцо, пряча голову свою в своеобразном убежище. Выплакала она последние слезы, успокоилась. Нет, нельзя так, незачем подавать виду, нужно гнать все подозрения от себя всеми возможными способами. Только сам шезму сможет постоять за себя в конце концов, сама себе предоставлена будет. Вернулась в хижину уже утихомиренная. Переоделась в ночнушку, что едва прикрывала окргулые бедра.       Только легла в кровать она, как в голову снова полезли жаркие воспоминания. Старалась гнать Амена из своей головы, да все понапрасну. Завладел мыслями, что разливались по телу жгучим желанием. Вновь будто ощутила обжигающие поцелуи на своих губах, шее. Решила сегодня не обрывать мечтания, представила, будто тут он, снова касается её талии, как томно выдыхает он ей в ухо, как вибрирующим от желания голосом произносит её имя. Влажно стало между ног, щеки налились румянцем, потому скользнула к нежным складкам изящными пальцами, нащупала чувствительную точку и издала едва слышный стон. — Амен… — пальцы скользили по клитору, доводили до исступления. Грезила, будто его это руки блуждают по телу, словно он ублажал сейчас. От мечтаний этих было еще жарче, казалось, что сейчас рухнет она сквозь землю от неистового удовольствия. В следующее мгновение было тело готово отпустить девушку. Вот-вот, уже почти…       Нежданно послышался стук в дверь. Всполошилась Эва, расстроилась. Наспех вытерла пальцы об одеяло, подскочила. Подошла к двери, отворила и чуть не провалилась сквозь землю. Будто слышал он зов девицы. Исфет, как неловко. Эпистат стоял и смотрел на неё, любовался, не скрывая.       Отрадно было глядеть на неё. Сейчас смущенная стояла пред ним, янтарные глаза бегали из стороны в сторону, не смелилась поднять их, взглянуть на мужчину. Так чудесна она — полные губы, что запомнились нежными и сладкими, большие глаза, аккуратная грудь, что едва была видна из-за просвечивающей ночнушки. При виде неё сразу же был готов лишиться разума, остатков самообладания, забыть, кто есть она и кто он. Казалось, будто приворожила его, околдовала ведьма, завладела его сном и спокойствием. Хотел касаться её, вдыхать запах её вечно. Точно наваждение, но так хотелось предаться ему. Хотелось тонуть в её заботливых руках, как никогда и ни с кем не желал.       — Господин, что Вам угодно? — охрипшим от не ушедшего возбуждения голосом вопросила она. Прочистила горло и продолжила. — Вы так поздно, что-то случилось?       — Случилось. — Не дожидаясь приглашения войти, он прошел внутрь хижины. Невольно взгляд оказался прикован к широкой спине, до которой так и хотелось дотронуться, едва ли хватило сил, дабы не совершить сие действо. Амен развернулся, успев поймать заинтересованный взгляд шезму. Ухмыльнулся. Ошеломленная девушка все так же держала дверь открытой, с чем он решил помочь, и легким движением сильной руки закрыл её, успев коснуться и руки Эвы.       — Не могли бы Вы посвятить меня в подробности? — неспешно убрала она руку и поправила выбившуюся прядь волос за ухо. Снова смутилась, чем вызвала легкую улыбку Эпистата.       — Ты избегаешь меня, Неферут. Это явно видно.       Эвтида насмешливо оскалилась. — Надеюсь, ты, Господин, не будешь спрашивать, от чего же? Или же запамятовал? Увы, извините, рассказать не могу, мне наказали молчать.       Неожиданно смягчился он, поник. Не доводилось ей видеть его таким. Взор был полон сожаления. Мужчина шагнул в сторону её, а она назад, вновь шаг, и Эва оказалась в ловушке между стеной и крепкой грудью охотника. Но не было привычного оскала на его лице, лишь необузданная горечь.       — Извини, Эвтида. Испугался, что все так быстро, не было прежде такого, — он коснулся подбородка юной Неферут, ласково огладил щеку большим пальцем. — Не смог тогда устоять перед тобой, — провел по нижней губе, ловя едва ли слышный выдох. Хотелось ей уже приникнуть к его губам, утонуть в его глазах и ласках. Ощутить касания его на теле, такие желанные и необходимые. Его же сердце прочти пробивало грудную клетку, готовое вот-вот выскочить. — Прости, что боль причинил тебе. Не обдумал, — легкая женская рука легла на грудь мужчины, медленно спускаясь на пресс. Волна мурашек накрыла тело Эпистата, тот же прикрыл глаза, пытаясь отыскать в себе остатки самообладания. Одно лишь касание вызывало в нем непомерное возбуждение, будто был он одурманен ею. Быть может, так и есть. — Головы совсем лишился, нравишься уж очень, Неферут.       — Тогда не покидай меня сейчас. Останься здесь, со мной, коли правда это, — ведь знала, что правда — видела, ощущала напряжение мыщц под её движениями. Ведала она, как действует на него.       Не смог он и сейчас устоять перед ней. Притянул к себе за затылок, но не сильно — нежно, аккуратно. Накрыл губы Эвтиды своими, по-хозяйски. Таяла брюнетка под ним, обхватила за шею его, дабы не упасть от ощущений. Целовал самозабвенно, без раздумий о том, что будет дальше. Но знал — снова так не поступит. Уж сильно голову вскружила. Не отпустит боле Амен её и никого не подпустит. Эва разорвала поцелуй, но лишь для того чтобы спуститься к шее мужчины, осыпая поцелуями — горячими и влажными, слегка покусывала, чем поднимала бурю в нем. Издал он стон, полный бессилия и желания. Притянул ближе, опуская руки с талии на ягодицы, затем скользнул вновь вверх, чем оголил упругие бедра и прямую спину.       Хотел и он её одарить ласками, резко развернул юную Неферут лицом к стене и прошелся языком от шеи до уха, позволяя Эвтиде издать громкий стон. Она закинула свою руку ему на шею, откидываясь на плечо, открывая ему больше места для поцелуев. Руки его под одеждой блуждали, сжимали девичью грудь, играя с твердыми сосками. Почувствовала девушка возбуждение мужчины и прижалась плотнее оголенными бедрами к члену, что чувствовался весьма внушительным даже сквозь одежду. За такую шалость оттянул он укусом ей кожу на нежной шее и сразу зализал, будто бы извиняясь.       Совсем охрипшим от возбуждения голосом он произнес: — Исфет… Эвтида, ты моя слабость, — эпистат вновь развернул девушку, с новым напором припадая к губам Эвы, ловя её умоляющие стоны. И снова она прекратила поцелуй, взяла его за руку, провела вглубь хижины и усадила на край кровати. Взгляд охотника был застлан пеленой вожделения, волосы были растрепаны, а лицо его совсем раскраснелось. Не разрывая зрительного контакта, шезму потянула за края сорочки, освобождая себя от одежды. И не желал отводить взгляд Амен, хотелось запечатлеть этот момент навсегда в памяти, и Эпистат постарается сделать так, чтобы он и она не забыли этого. Смотрел на упругую грудь, что так хорошо лежала в руке пару минут назад, узкую талию, которую теперь можно узреть без такой лишней ткани, и… стройные, длинные ноги. Тряхнул головой, словно отгонял какое-то наваждение, а затем одним движением усадил Эвтиду себе на колени, вновь осыпая мягкую кожу шеи поцелуями, оставляя фиолетовые следы.       Мужчина поднял свой взор, заглянул в янтарные глаза и скользнул рукой к изнывающему лону. Стон юной девицы эхом отошел от стен, когда голубоглазый нашел горошину клитора. Она прижалась своим лбом ко лбу Амена, а тот из-под опущенных ресниц наблюдал за ней — как сходит с ума от его массажных движений, а сам тем временем терял разум от её запаха, от головокружительного аромата масла, что пахло ягодами и мятой. Навсегда этот запах останется в его памяти, до самой смерти будет вспоминать его. И её, но с ней он хочет провести всё свое отведенное богом время. Если, конечно, будет суждено.       Никогда прежде ему не хотелось доставлять удовольствие другим девушкам, ведь то были жрицы любви. Они делали свое дело — что с того? Это их работа, больше их ничего не связывало. Но с Эвой все было иначе. Желанно ему было ловить её стоны, наблюдать, как изнемогает от желания она в его руках. Такая юная, прекрасная, нежная… Исфет… Как красива… И сейчас она сидит на нем, смущенная и растрепанная, и все равно остается восхитительной.       — Эвтида… — Амен убрал руку, чем вызвал умоляющий стон. Шезму едва ли открыла глаза, чтобы взглянуть на очаровавшего её мужчину. — У тебя были мужчины раньше?       — Нет… — смутилась девица. — Никогда… До тебя…       Он пригладил её волосы, заботливо убирая прилипшие пряди со лба. В его голосе слышалась тревога, забота. — Ты точно готова?       Брюнетка утвердительно кивнула: — Да… Да, прошу тебя, Амен…       Эпистат перевернул Неферут, подминая её под себя, после разделся сам. Член был и вправду внушающих размеров, на миг девушка даже испугалась, однако полностью доверилась Амену. Ноги Эвы дрожали от возбуждения, тело требовало разрядки, а внизу было уже безумно горячо и мокро. Мужчина ввел один палец, подготавливая. Оба простонали, Эвтида — от непривычного ощущения, такого странного и необычного, все же понравилось ей, тот же — от того, на сколько было узко, и вовсе ничего, что это быль лишь палец — предвкушал, наслаждался. Не хотел делать больно, поглаживал талию в успокаивающем жесте. Затем ввел второй палец, растягивая нежные стенки, давал понять, с чем придется столкнуться, когда же привыкла, пошел в ход и третий палец. С каждым разом двигаться было все легче, в девушке зарождалась все большая жажда секса, такого волнительного и необузданного, страстного и неопытного. Член болезненно пульсировал, грозясь доставить больше дискомфорта, если не получит желаемого, сам Эпистат тоже был на пределе.       — Ты готова? — она вновь кивнула, демонстрируя абсолютное доверие. — Будет больно, но тебе нужно будет расслабиться. Постарайся, Неферут, — он приставил ко влагалищу орган, размазывая смазку между половых губ, а после плавно скользнул внутрь. Эва зажмурилась, издавая болезненный стон, и, совсем забывшись, не отдавая себе отчета, оцарапала широкую спину своими изящными ноготками, точно кошка. Амен же нашептывал ей успокаивающие слова, поглаживая бедро и голову Эвтиды. Понимал, чувстовал боль её, но знал, что после будет приятно. Остановился, давая привыкнуть, ожидая разрешения на следующие движения. Двигался медленно, размеренно, будто бы дразня. Толчки становились с каждым разом смелее, увереннее. Боль постепенно уходила, уступая место другим, новым ощущениям — таким странным, но приятным, поняла, как хорошо, когда заполнена она Эпистатом. Нашла в этом юная шезму удовольствие. Стала подмахивать бедрами навстречу, сама постепенно ускоряя ритм.        Казалось, комната наполнилась запахом их тел. Таким особенным, страстным и похотливым. Стоны сотрясали дом, потому Эпистат старался заглушить их лаской уст. Сам изнемогал уже от головокружительных ощущений — было очень узко, стенки давили на член, обещая ему скорую разрядку. Нет, слишком рано, хочет растянуть удовольствие. Вышел из Эвы, а та капризно простонала. Амен спустился ниже, хотелось попробовать, какова на вкус Эвтида, нашел языком горошину клитора. Девушка запустила пальцы в шелковистые волосы мужчины, желая притянуть ближе, а тот повиновался. В момент глаза застелило пеленой оргазма, такого яркого, долгого и незабываемого. Весь мир был готов содрогнуться и разрушиться в мгновение ока, будто бы он верный друг ей и готов разбиться в этот момент с ней на миллиарды осколков.       Одним лишь движением руки охотник перевернул брюнетку на живот и снова медленно, не торопясь вошел в неё. Сквозь зубы выдохнул он, получая невероятную стимуляцию. Угол проникновения был очень чувствительным, и тот позволил оргазму продлиться, пускай и всего на пару секунд, блаженством одаряя вновь Эву. Голос сорвался от столь сладостной пытки, хотелось на весь мир кричать о том, как же сейчас хорошо. Вжимал её мужчина в кровать, выбивая воздух из легких, кусал бархатную кожу плеч. Определенно точно останутся следы их страстной ночи, и пускай. Сейчас было не до того, чтобы задумываться о последствиях, да и поздно было бы спохватиться об этом. Двигался Амен резво, точно зная, что возлюбленной его уже не больно вовсе, наоборот, видел, как изнемогает от возбуждения. Иногда замедлялся, дабы оттянуть конец.       Обхватил рукой тонкую шею, притянул к себе, вынуждая откинуться Эвтиду спиной на крепкую грудь свою. Другой же рукой спустился к нежным складкам, начиная стимулировать клитор. Откинула голову на плечо, шепча имя голубоглазого, словно в бреду была она, лихорадила. Вновь настиг оргазм, но в этот раз не дал мужчина издать громкий возглас, сжимал шею, но не было то страшно, было невероятно хорошо. Тело отказалось слушаться, став ватным, лишь сильные руки смогли удержать её. Сквозь зубы прорычал Эпистат, почти до боли обхватывали стенки влагалища его член. Никто и никогда не дарил ему до сего вечера такого удовольствия. Лишь эта девица сумела подарить столь незабываемые, крышесносные ощущения.       А Эвтида была без ума от тех, что дарил ей он. Не пожалеет, что впервые разделила ложе именно с ним. Был внимателен и чуток, показал, что можно не бояться, что прикосновения могут дать желание и усладу, а не жуткий страх. На задворках сознания всплыли воспоминания из детства, как рыдала она темными и длинными ночами, как хотела погибнуть, лишь бы забыть все те касания, что позволил себе взрослый мужчина до маленькой девчушки. Но постаралась гнать. С ним по-другому, не позволит он себе так поступить с ней и никому боле не даст. Иначе знает — найдут повешенным того, кто посмеет. Спустит всех гончих, не простит и не помилует.       Не помилует… Тревога вновь забила с новой силой, только последствия были бы теперь катастрофического масштаба. Не посмотрит, что близки — казнит. Таков он, его работа и долг, которому следует он. Нагнетала она, корила себя, что не смогла устоять пред искушением близости с Эпистатом, угодила в опасный капкан, хоть сама же добровольно и ступила в него. Велики были девичьи чувства, тяжело было переступить через себя. Представила, как поймает он, заколет своим кинжалом, после снимет маску с пойманной добычи, как разобьется громко и сильно его сердце, что подпустил так близко, что вовремя не догадался. Будет проклинать тот день, что переплел их судьбы.       Но каждый новый толчок выбивал все дурные мысли, заставляя забыть, о чем думала секунду назад. Решила Эвтида — будь что будет. Сейчас она в блаженстве с тем, к кому влечет так сильно. Пускай боги решают, как дальнейшая их судьба сложится. Если суждено умереть от его руки — плевать. Его опасность, сила сводили с ума, вызывали неправильную реакцию шезму на охотника. Но был на сей момент он нежен и позволял забыть о том, кто есть они на самом деле.       — Исфет… как же хорошо, — почти изнывал Амен. — Как ты узка, Эва, я сейчас ума лишусь… — сам же ускорял темп, не мог больше мучить себя, желая получить наслаждение. Едва ли успел он покинуть её, как излился на ягодицы. Вовсе не хотел покидать лоно брюнетки, но сейчас то было ни к чему. Отпустил он девушку, заботливо уложил на подушки, а сам лоскутом ткани вытер с неё своё семя. Опустился рядом, огладил копну кудрявых темных волос в ласкательном жесте. Намотал прядь на палец, загляделся.       Вспомнил шезму, таинственную, загадочную. Стройную ногу, что успел перехватить взглядом, и выбившиеся волосы. — Боги… — едва слышно произнес он. Заподозрил, испугался, что быть может Эва это. Но виду не подал. Слишком мало доказательств, чтобы обвинить сейчас Эву. Нельзя так, не позволено. Да и верить мало хотелось в это. Заняла она слишком много места в его голове, затмевала его разум, не уступала место правде, не позволяла трезво мыслить. Одурманила великого Эпистата, слишком была уж хороша и прекрасна.       Недолго мужчина еще лежал и любовался девушкой. Решил обдумать все утром, как же им быть вдвоем теперь, сильно привязались друг к другу, влюбились. Встал, накинул одеяния свои. Присел на край кровати и накрыл Эвтиду покрывалом. Поцеловал в макушку, поглаживая спину.       Дремота утягивала юную девицу, потому плохо та улавливала образ и слова, но глухо, будто из-под воды, услышала она перед тем как упасть в пропасть сна: — Спи спокойно, моя Неферут.