Успокоение

      Свет в комнате давно потух, а тишина прерывается только шумом ветра из приоткрытой на просторный балкон двери. Черные шторки колыхаются под дыханием неба, бесшумно танцуя. Звезды тихонько сверкали на небе, а луна совсем слегка освещала помещение временами, когда шторы взлетали от холодного ветра слишком уж высоко. Ночь выдавалась спокойной, и никакая тревога не могла испортить сладостный сон, а кошмары, таящиеся в голове уже не первый год, совсем не терзали душу в этот день. Правда, не у всех.       Громкий кашель разносится по всей спальне, с каждой секундой становясь все громче и проскальзывая чаще, словно источник всего этого шума задыхался. Так внезапно и неожиданно все спокойствие рухнуло за считанные секунды. Мужчина вскакивает, стоит только шуму образоваться в уютной комнате: настолько чуткий у него сон, так еще и кашель становился невыносимым. Сердце бешено колотится от ужаса. Сразу после пробуждения мозг совсем не думает, вырисовывая в голове самые разные ужасные сценарии: начиная с тех, где лежащий под боком человек просто напросто умирает от своей болезни, и заканчивая теми, где противники наемника и его босса безжалостно убивают второго в его же собственной постели. Страх своими тонкими лапами пробегает по телу, оставляя за собой только колющие мурашки. Остекленевшие глаза оглядываются на тело, сложившееся почти по полам от страшного кашля: растрепанные волосы прилипли к лицу от пота и падали на зажмуренные глаза, одна рука у рта, а вторая сжимает, невероятно сильно, свой же бок. Мужчина спит. Он задыхается во сне. Задыхается, пока рядом с ним его верный телохранитель пытается прийти в себя. Мозолистая ладонь тянется к плечу, пытается дотронуться и хоть как-то разбудить, дабы облегчить ситуацию. Но пальцы не успевают добраться до чужой ночнушки, когда сам только что спящий слишком быстро поднимается с мягких подушек. Он все еще задыхается, пытается откашляться, сжимая пальцы и царапая свои же ладони от напряжения. Хаунд молчит, наблюдает. Ему не нужно лишний раз говорить, прикасаться, если его босс все таки не на грани смерти. Откашляется, поди. Да ему и не требуется издавать лишнего шума, ведь мужчина оборачивается на него сам, — знает ведь прекрасно, что в постели не один, — и тут же падает испуганно с кровати. Черту одному известно, чего там увидел Моул, но Хаунд и бровью не ведет: не впервой.       Кровать скрипит под исчезающим весом, когда Наиб поднимается со спального места, спеша покинуть комнату и принести своему боссу горячего чая, да успокоительное, чтобы лишние тревоги и страх не тяготили уставшую голову даже после хоть какого-то успокоения. Кашель утихает со временем, а тело, все еще чуть дрожащее после мучительных снов, наконец вернулось в теплую постель. Теперь Нортон просто щурит, словно крот, глаза, а грудь вздымается при тяжелых вздохах. Кошмар, снова напоминающий о пугающем прошлом, никак не выйдет из дурной головы, а образы того времени все появляются перед его очами. Субедар возвращается в снова тихую спальню достаточно быстро, держа в руках кружку, от которой идет легкий сладкий пар, и упаковку таблеток. И то, и другое ставится на прикроватную тумбу, и Хаунд просто стоит рядом, скрестив руки на груди и наблюдая за боссом. Каждое непохожее на привычное для Моула движение могло быть знаком, немым намеком или поводом насторожиться. В такие напряженные ночи, которых бывало у них слишком много, предосторожность и лишняя забота, будь она даже столь незначительной, были просто необходимы. Голова гудит, а таблетка глотается сразу, как по механизму. Эта ночь была тревожней, сон был в разы хуже. — Не стой, как истукан, — полушепотом фырчит Моул, постукивая ногтями по горячей кружке, — Сядь или ложись уже. Приказ был выполнен в ту же секунду, — Крот не любил ждать, Пес не любил задерживаться и разочаровывать, — но Хаунд не расслабился даже чутка. Защита своего босса и, наверное, единственного человека, кому он мог подставить свою спину, была важна. Важнее, чем собственный сон, да пусть и собственная жизнь (Конечно, ведь когда тебя нанимает влиятельный диллер, вряд-ли ты сможешь задуматься о собственном благополучии).

***

      Тишина заполняет комнату вновь. Снова гул ветра, тихое дыхание и ничего больше. Правда теперь единственные живые души в этой комнате не спят. Смотрят друг на друга, словно злобно, но злобы не таят. Умиротворения добиться можно и без слов, без лишних прикосновений и пустых надежд на милость и сочувствие. Им не нужно это. Просто показав себя уязвимым, в самый пугающий момент их жизни, а затем подставить друг другу спину, немо приглашая к какой-никакой помощи — единственное, что они могут сделать друг другу. Одиночество пугает, утягивает в пучину, когда вместо здравых мыслей мозг заполняет страх. Но никто из них двоих не одинок, пусть даже вечно недовольный Моул говорит о том, что не разделяет ни с кем свое сердце и мысли, называя любую близость потерей времени. Пусть даже Хаунд остерегается людей так же сильно, отворачивается и отворачивает от себя сам, забыв о чувствах со своей нелегкой работой. Они знают, что их страшные годы, наполненные пролитой кровью, запахом денег и ночной уязвимостью они проведут плечом к плечу. Спиной к спине.