Parl session

Закрутив кран с холодной водой, Гето еще раз напоследок провел мокрой ладонью по лицу, встречаясь взглядом со своим уставшим отражением в зеркале. Уже несколько недель оно упорно намекало ему, что по ночам хорошо бы спать, а не разбирать бумаги до состояния, когда графики и проценты статистики начинают плыть перед глазами. Он же упорно делал вид, что намеков не понимает. До конца сегодняшней сессии оставалось еще около часа. Не так давно началось важнейшее событие года — всеобщие выборы в палату представителей. До этого их партия уверенно держала свои позиции, и было уже как день ясно, что именно консерваторы получат абсолютное большинство голосов, однако с самого начала заседания ему не давала покоя одна деталь в документации, которую предоставила либеральная партия. Даже ежу будет понятно, что они решили пропихнуть своих представителей через округ пропорционального представительства. Дошло до них, наконец, что в ином случае места в палате будут потеряны, и уже не получится так громко тявкать. Поэтому решили играть грязно, не так ли? Цирк уродов. С этим надо что-то делать, а все его коллеги ведут себя так, будто уже победили. По кусочкам заново собранное самообладание вернуло лицу беспристрастное выражение — не хотелось бы сорваться сразу по возвращении в зал советов, нужно обдумать шаги, которые они могли бы предпринять в ответ. Он раздраженно выдохнул и развернулся уж было к двери, по пути выхватывая парочку салфеток из держателя, чтобы вытереть руки, как вдруг дверь в туалет распахнулась и тут же с грохотом захлопнулась. Неопознанный белый вихрь схватил его за минутой ранее старательно приглаженный пиджак и затащил в одну из кабинок, не обращая внимания на сдавленный звук протеста. Он услышал щелчок провернувшегося замка. Вихрь с шилом в одном месте по имени Годжо Сатору. — Сатору? Что ты делаешь? Перерыв уже почти кончился, нам надо возвращаться. Мужчина напротив тяжело дышал, будто преодолел все те несколько коридоров от зала заседаний до уборной в несколько прыжков. Хотя, учитывая длину его ног, это не должно было составить никакого труда. — Пускай начинают без нас. Он все еще держался за лацканы пиджака Гето и за них же подтащил его ближе к себе, нетерпеливо накрывая поцелуем губы и прижимаясь так тесно, что тот своей грудной клеткой чувствовал, как вздымается чужая в попытках восстановить дыхание. Поцелуи были поверхностными и хаотичными: с губ Сатору сразу же перешел на шею, наконец-то выпуская из мертвой хватки несчастную ткань и — господи, блять, только не это — требовательно поддевая пальцами ремень. — Сатору, стой. Собственные руки мгновенно пришли в движение, перехватывая сильные — упертый, мать его — запястья в попытке хотя бы удержать на месте. — Что на тебя нашло, черт возьми? У Гето от такого эмоционального урагана тоже сбилось дыхание, но как только он перехватил поплывший от столь откровенного возбуждения взгляд голубых глаз, извилины в голове на мгновение забыли как дышать вовсе. — Уже минут тридцать думаю, как хочу тебя, — еще одна попытка выдернуть ремень. — Почему этот чертов стол такой длинный? — нахмуренные в детской обиде брови. — Нужно подать жалобу, пусть примут какой-нибудь закон, запретят такие столы, — шепот перемежался с поцелуями: висок, скула, подбородок шея, нежная область за ухом. — И еще закон, по которому я засужу тебя, — взгляд прямо в глаза, а потом блондин перехватывает чужую руку и без промедлений кладет на свою ширинку. — За это. Чертов Годжо Сатору не затыкается даже в такой ситуации. Не удивительно, что в зале совета он всегда распинается больше и громче всех. Не удивительно и то, что именно его либеральная партия решила от своего имени пропустить в парламент через черный ход. Сугуру мажет взглядом по часам на той самой своей руке, чувствуя, как к каждым словом, срывающимся с губ, он все больше сдается. — Перерыв закончится через три минуты. — Но ведь у тебя тоже встал, — убийственный, исчерпывающий ответ, раздражающе хитрая улыбочка, и новый поцелуй: глубокий, жадный, Гето даже не представляет, о чем можно было думать на протяжении получаса, чтобы сейчас так целоваться. Он чувствует, как чужая ладонь скользит между ног, и все же сдается, позволяет последним ниточкам терпения с треском порваться, целует в ответ, одним движением вжимает в себя, берясь за обтянутые кожей бедра — твою мать, кто надевает кожаные штаны на заседание парламента? — задыхается в ответ. Конечно, блять, у него встал. Не он первый и не он последний, кто без конца задается вопросом о том, что Годжо забыл в этом политическом зверинце, когда сама мать-природа пророчила его как минимум в модели, а чего лучше — в самые настоящие ёкаи. Средствами соблазнения он владеет не хуже, даже если применять их сознательно совершенно не умеет. Но в этом вся прелесть, от которой у Гето сохнет во рту, и становится тесно в штанах. Он с трудом сглатывает, уже не сопротивляясь, когда Сатору безжалостно мнет выглаженную утром рубашку, чтобы вытянуть ее из брюк и забраться под. Только вздрагивает, когда это белое бедствие — мстит, сволочь — щипает за бока, а потом и сам скользит с нажимом вдоль чужого хребта, чтобы зарыться грубым движением в залаченную шевелюру на затылке. До этого уложенные в аккуратную прическу волосы распадаются на пряди и привычно-послушно скользят сквозь пальцы. Гето знает, как ему это нравится. Ловит ртом томный вздох, едва не сорвавшийся на стон. Настала его очередь ухмыляться. В следующее мгновение снежная макушка исчезает из поля зрения, и приходится проморгаться, чтобы сообразить: засранец сполз вдоль его торса вниз, опускаясь на колени. Он смотрит в голубые глаза сверху вниз, наблюдает будто откуда-то со стороны за тем, как длинные пальцы волшебным образом в одно действие расстегивают ремень и нетерпеливо дергают молнию вниз. Годжо выглядит как изголодавшийся дикий пес, которому наконец-то кинули кость — разве что слюна не течет, когда он переводит взгляд на очертания члена под бельем. Без промедления подается вперед, ведет носом по низу живота прямо над краем боксеров и абсолютно, черт бы его побрал, бессовестно жмется губами к головке прямо через них. Приходится ухватиться за небольшую полку, приделанную к стене справа. Возбуждение, до этого потрескивающее где-то на фоне, пронизывает каждую клеточку тела и пускает разряды тока по каждому позвонку. Гето сильно удивился, когда узнал, что на самом деле Сатору не пользуется никакой помадой, и это стало последней каплей в чаше его терпения той ночью. Потому что совершенно нечестно, что его губы выглядят так без какой-либо помощи. И сейчас эти самые губы оставляли отвратительно-сладко-медленные поцелуи вдоль всего члена. Вся спешка, в которой он сюда ворвался, куда-то испарилась, оставляя мучительную неторопливость, и с этим до зуда хотелось что-то сделать. Что угодно. — Сатору, будь хорошим мальчиком. Ответили ему на это быстрым, по-кошачьи хитрым взглядом из-под челки, но он точно знал, как подобные слова действуют на стоящего перед ним на коленях мужчину, и судя по тому, как тот слегка приподнялся, чтобы расставить ноги шире, действовали они очень хорошо. Годжо оттянул ткань белья вниз, наконец-то позволяя выдохнуть от облегчения, когда давление исчезло, обхватил одной рукой член у основания и провел вдоль всей длины, задевая подушечкой большого пальца каждую венку, что встретилась по пути. Сугуру невольно прикусил губу, прикрывая глаза. Эти (не)накрашенные губы были теплыми и влажными. Годжо сразу же обхватил ими головку и одним движением головы выбил из темной головы все мысли до единой, принимая член до основания. Горло тут же непроизвольно сжалось, плотно обхватывая член и не позволяя войти глубже, однако, как уже говорилось, упрямости Сатору было не занимать — он зажмурился, чтобы перетерпеть первые несколько секунд, а затем придвинулся ближе и расслабился, пропуская внутрь по самые яйца. В это же мгноение дверь в уборную открылась, пропуская внутрь увлеченных жарким спором мужчин. — Я же говорил, что такими темпами все рейтинги просто рухнут! — Просто нужно дать им еще немного времени. Обрывки фраз долетали до мозга как сквозь вату. Единственное, на что было способно сознание — это отдать приказ рту закрыться и не издавать лишних звуков, что было довольно затруднительно. Вот только, кажется, сознание Сатору вконец отключилось — он даже и не думал останавливаться. Цеплялся ладонями за бедра, с каждым движением макушки утыкаясь носом в пах и втягивая щеки так, что перед глазами звезды с неба осыпались, шумно вдыхал через нос, не обращая внимания на головокружение от недостатка кислорода и блядски переминался на коленях, когда собственный стояк болезненно сводило от возбуждения. — …Их всех там давно пора было поувольнять, чем ты только думал. — Я все исправлю, не переживайте об этом. Один из вошедших открыл кран, и шум воды на время перекрыл все шорохи в кабинке, чем Сугуру мгновенно воспользовался, за волосы оттягивая от себя Годжо. Он хотел по крайней мере шикнуть на него, но то, что он увидел, чуть не заставило с позорным громким стоном спустить прямо сейчас: расширенные зрачки почти перекрывали небесного цвета радужку, их поплывший взгляд ошалело скользнул по лицу Гето, когда мужчина облизнул и из того блестевшие от предэякулята губы; из-за контраста со светлой кожей горевший на щеках румянец выделялся особенно сильно, как и дорожка от слез, расчертившая левую скулу; лаку в волосах пришел конец; на висках поблескивали капельки пота. — Сугуру.. — одними губами. Дверь за незнакомцами наконец-то закрылась. — Сугуру.. Было почти больно. Но в груди вдруг возникло еще одно чувство, которое до этого было подчистую стерто возбуждением. Он все знал и ничего не сказал. Более того, Гето даже не сомневался, что это была идея самого Годжо — вписаться в список по округу, чтобы было веселее. И как только ему хватило совести прийти сюда и творить все, что в голову придет, пользуясь такой внезапной слабостью. — Хороший мальчик, Сатору. — от каждого слова срывалось дыхание, но в какой-то момент злорадство взяло вверх. Гето нежным движением пальцев откинул назад белоснежную челку и, не встретив никакого сопротивления, снова толкнулся в горячий рот, за волосы вжимая чужую голову в свой пах и чувствуя, как его с готовностью принимают, придвигаются ближе, проходятся языком по головке, прижимают ее к небу и пропускают так глубоко, как ему захочется. В следующую секунду полка у стены с треском раскололась посередине оттого, как сильно — до побеления костяшек — Гето ее сжал. Его будто ушатом ледяной воды окатило, при всем своем желании он не смог бы сдержать этот долгий стон оргазма. Сатору расслабил горло, послушно дожидаясь, пока мужчина не отстранится сам, хоть дышать уже не получалось и боль в затылке становилась сильнее. Через несколько мгновений, показавшихся вечностью, Сугуру отпустил его, стукаясь макушкой о дверь сзади и позволяя мужчине тоже бессильно откинуться назад. Тот плюхнулся прямо на пол, облокачиваясь на унитаз. Дыхание никак не хотело приходить в себя, горло болезненно зудело. Нестерпимо хотелось прокашляться. Конечности не слушались. — Вот черт.. ха-ха.. ты разошелся. Маленькая месть за молчание удалась. — Ты сам виноват, — челка противно прилипла ко лбу, спина взмокла, и он просто не представлял, как они сейчас вернутся в зал. — Кажется, придется позвонить Идзити, чтобы привез мне новые штаны прямо сюда..