Цвет дежавю

Все революции невозможны, пока не происходят

Тогда они становятся неизбежными

      Стихийная злость горит отчаянной болью. Кучка недовольных, загнанных в угол разрастается в неуправляемое месиво рёва, сумасшествия и ярости, перекраивающей страх. Затрагивая базовое чувство безопасности, сильные мира сего навлекают на себя гнев богов, принимающих облик слабых. Когда денег в кармане перестаёт хватать на еду, скрученный желудок порождает в воспалённом мозге ненависть. Мир изменился. Йонас не может дышать из-за вони с улиц Термитника, но всё равно идёт по ним, принимая за родные. Кипенно-белый, стерильный Центр возвышается верхушкой пищевой цепочки, крайним звеном, получающим всё что захочет. Руки встряхивает крупной дрожью. Йонас стирает холодный пот, небрежно проводя ладонями по джинсам. Идёт не останавливаясь. Идёт, даже когда ноги начинают гореть от боли. Если он остановится, то проиграет. Вокруг него — такие же. Униженные и оскорблённые, бесплатная рабочая сила, глупые и обозлённые, вооружённые и перешедшие черту. Назад пути нет — их либо убьют, либо выслушают. Когда на улицу выходят десять человек, их можно расстрелять или вздёрнуть. Когда на улицу выходят сотни и тысячи, их можно только истребить, запечатлев на странице истории очередную кровавую баню. Недостаточно просто убить прошлое и смотреть в будущее с наивной надеждой, что когда-нибудь изменения дадут спокойно вдохнуть. Йонас кидается на систему с голыми руками и ждёт, что его кровь — кровь мученика — окупит все грехи человечества, окропит грязь и смрад, отмыв бензиновые разводы с некогда чистого блока. Недостаточно просто закрыть глаза на прошлое и ждать от будущего манны небесной. Толпа полнится злостью. Хаос подчиняется только тем, кто безумен изначально. Когда приходишь в магазин и понимаешь, что не можешь позволить себе сраную синтетику, терять уже нечего.       Чёрный дым поднимается в небо бельмом на светлом небе. Протестующие входят в Центр стройной стихией и окропляют чистые высотки грязью. Отмыться не сможет никто. Йонас знает, что бог их не спасёт — всю историю он занимается только тем, что наблюдает и не вмешивается. Нейтралитет пошатнётся, когда боль достигнет тех, кто небезразличен. Золотой середины не существует. Один из способов двигаться вперёд — понять, кто тянет тебя на дно. Йонас поднимает взгляд к небу, смотрит поверх чужих голов на верхушку серой Инквизиции, купол Главной Церкви и здание Совета. Ухмыляется. Это конец — всё будет гореть, пока зола не станет их с чистыми общей могилой. Революция начинается с него — с каждого из них, голодных, злых и неуправляемых.       Их научили, что прогресс — это накопление большего из всего, что осталось, но абсолютная власть, зиждущаяся на боли и единственно верном мнении, не может стать основой. Если Шторм стёр с лица земли большую часть людей, и всё, что им нужно делать теперь, это держаться вместе, сохраняя и приумножая, почему они воюют? Йонас забирает из чьих-то рук горящий свёрток и кидает в баки с мусором. Заставляет Центр корчиться от боли пожара, который они устроили. Испуганные чистые бегут с улиц, толкая друг друга с пешеходных дорожек, поднимая детей на руки и прижимая к себе. Теперь они вспомнили, каково это, когда страх за жизнь напрочь стирает наслаждение роскошью. У Йонаса в ушах стоит гул сотен недовольных голосов, одни и те же выкрики, просьба, превратившаяся в требование. Скот, заражённый бешенством, наконец-то кусает недобросовестного хозяина. Йонас готовится откусить протянутую руку по локоть и с удовольствием проглотить не прожёвывая. Представляет, в какой панике сейчас бегают инквизиторы и церковники, думает, как сильно трясёт Приора и Викария от резкого страха, прокравшегося под форму, и улыбается. Синие глаза отражают рыжие всполохи огня, горят жаждой мести и болью за искорёженную судьбу. Кроме них некому. Йонас кидает в здание Партнёрского контроля бутылку с горючей смесью и думает об Ирме, которую замучили до нервного срыва. Смотрит на пылающие бутики с разбитыми витринами, зная, что никогда бы не смог позволить себе спокойно в них закупиться. Наблюдает за центральной больницей, изрисованной пси-метками и нецензурной бранью, вспоминая, как последние несколько месяцев работал там бесплатно по двадцать часов в неделю, жертвуя сном и выходными. Инквизиция дрожит от топота сотен ног. Сегодня они свяжут виселицы для испуганных палачей, и ветер, качающий их трупы, принесёт с собой долгожданные изменения. Мирные демонстрации не возымели эффекта — что ж, Йонас надеется, что чистых устроят их же кровавые методы расправы.       В терпком от дыма и краски воздухе скапливается недовольство. Йонас замечает раньше, чем другие, но это всё равно не помогает — вооружённые бойцы вываливаются им на встречу со всех сторон. Длинные автоматы, снятые с предохранителей, дышат холодом. В войнах никогда не было победителей — только проигравшие и те, кому удалось умереть в последнюю очередь. Йонас морщится от громкоговорителя и голоса, вешающего им лапшу на уши. Когда чистые боятся, они хватаются за проповеди и надеются, что Единый выберет их. Йонас уверен, что Единый — законченный эгоист и всегда выбирает только себя.       Первые выстрелы делают решето из низких облаков. Йонас дёргается — по загривку бегут мурашки, кто-то замирает, хаос становится неуправляемым, давка губит тех, кто не смог устоять на своих двоих. Кто-то спереди орёт не останавливаться. Йонас делает шаг вперёд — переступает черту без страха, но с сожалением к себе и той жизни, которую ему не дали прожить. Бойцы получают разрешение на любое оперативное вмешательство и вскидывают автоматы. Йонас сглатывает — ему никогда в жизни не объять этот мир теплом эйфории, его одного не хватит, чтобы залатать эти раны, но он постарается вынуть из живота руку, по-хозяйски копающуюся в его органах. Крайние ряды протестующих кидаются врассыпную. Лица, искорёженные болью и страхом, смотрят на Йонаса с асфальта, залитого свежей кровью. Он чувствует этот мерзкий запах, оседающий на корне языка и дёснах. Сплёвывает, пригибаясь, слышит свистящую над головой пулю. Из толпы тоже стреляют. Боец, нацелившийся в Йонаса, вдруг хватается за шею, — прямо под шлемом — и он видит, как кровь бежит по перчатке, брызжет из пробитой артерии на белый ровный бордюр. В Термитнике таких нет — либо совсем, либо они слишком искорёжены, обоссаны и раздолбаны. Йонас смотрит, как крупное тело падает на землю, и поджимает губы, отворачиваясь. Выбора перед совестью не стоит — его никогда не было. Кто-то хватает его за руку и утягивает в переулок. Они бегут небольшой кучкой через светлые арки, замечают закрытые окна и испуганных чистых, опасливо выглядывающих из комфортных апартаментов. Им не нужно отстаивать свою свободу, не нужно доказывать, что они — тоже люди и имеют право на оплату труда, достойные условия жизни и безопасность. Привилегии даются с рождением, возникают вместе с геномом. Йонас пробегает мимо очередного окна, замурованного в сетку железной решётки, и поднимает средний палец в ответ на злой взгляд по ту сторону.       Они бегут, чтобы на другой улице вновь собраться в стихийное движение из маленьких кучек. Винтики мятежа, притягивающиеся к сердцу машины, поглощающей несправедливость и жестокость чистых. Йонасу противно от самого разделения на чистых и второсортных, достойных — и тех, кто вынужден копаться в грязи ради одной золотой монеты. Бегущий сбоку вдруг спотыкается и кренится набок. Йонас подхватывает его, закинув руку на плечо, сканирует на ходу, прикладывает ладонь к кровоточащему боку и вытягивает пулевое, прошедшее по касательной. Запах смерти, смешавшийся над головой с бензиновыми облаками, приводит в ужас ту его часть, которая не поглощена сумасшедшим отчаянием. Йонас затыкает совесть, затыкает назойливый голос в голове, затыкает себя и продолжает бежать.       Свет в конце переулка гаснет, стоит бойцам в форме Корпуса появиться у них на пути. Протестующие не останавливаются — бегут, пытаясь уворачиваться от пуль, наскакивают на бойцов, сдёргивая шлемы, выкручивая руки и пиная по ногам. Йонас слышит хруст кадыка и булькающие звуки крови в горле мужика, свалившегося к его ногам. Йонас не хочет убивать. Напугать, заставить слушать и повиноваться — одно, но лишать жизни руками, которые призваны лечить… Йонас стискивает зубы. Отступает на шаг назад, вытаскивая из локальной драки товарища, прикладывает руку к его разбитой голове, чувствуя, как во рту собирается густая кислая слюна. На затылке теперь будет маленький шрам. Лишь бы не перенапрячься. Йонас заглядывает в мутные от эйфории и боли глаза, шлёпает по чужим щекам, приводя в чувства, помогает подняться. В груди горит — Йонас не понимает, что это: ярость или последствия безвозмездной помощи. Встаёт на ноги сам и получает за это грубым ударом между лопаток. Мысль, что противнику неудобно тянуться к голове, проскальзывает раньше, чем Йонас оборачивается и видит перед собой очередного бойца. Женщина. Забрало скрывает её лицо, но Йонасу всё равно — раз взяла в руки оружие и вышла подавлять мятеж против несправедливости и деспотизма, значит, является частью системы. Он отскакивает от нового удара, пинает бойца в щиколотку, заходит за спину, пытаясь протянуть руки к автомату, но чужое тело движется слишком быстро и умело, чтобы застать врасплох. Йонас коротко смотрит на других протестующих, разбирающихся с бойцами, знает, что никто ему не поможет. Йонас не воин, из самозащиты он знает только пару приёмов, которым его научил Тома, всё остальное — чистая хаотичная энергия рефлексов, откликающихся на угрозу жизни, и опыт в уличных драках подле интерната. Тонкая рука в перчатке становится крупным кулаком, летящим Йонасу в грудь. Он закашливается, сгибаясь пополам, получает коленом в нос и, сморгнув выступившие от боли слёзы, с рыком несётся вперёд, сбивая бойца собой и отбрасывая к стене. Поликарбонатное забрало скрипит пластиком, стукаясь о каску. Йонас отбрасывает заряженный автомат подальше, хватает бойца за грудки, приподнимая над полом, встряхивает, пока боль в колене не заставляет стиснуть зубы, чтобы подавить вскрик. Удар приходится на бок — Йонас ощущает, как металлический мысок ботинка чертит по его рёбрам, разрывая одежду. Гематома останется. Он пригибается, ныряя под замахнувшуюся руку, сворачивает её до хруста, слыша тихий писк из-под шлема, пинает в поясницу и подлетает, когда боец разворачивается, восстанавливая равновесие. Комплекция даёт преимущество всего на секунду — Йонас бьёт по забралу ребром ладони, сдёргивая шлем. Хочет нащупать сонную артерию и обойтись без убийств, но замирает, поднимая взгляд к открывшемуся лицу. Два светлых глаза смотрят на него с холодом и равнодушной злостью. Тоже винтик, но в другой машине. Йонас так и держит руки у её плеч, не чувствуя пальцев от ужаса. К горлу подкатывает противный ком, он пропускает вдох и терпит жжение в лёгких. Моргает в надежде, что ему показалось. Реальность дробит его сердце на тысячи кусков, каждый из которых возвращается к воспоминаниям, которые уже никогда не повторятся. Холод из серых глаз, забирая в неприветливые объятия, окутывает Йонаса, лезет под одежду, пробегаясь по позвоночнику костлявыми пальцами, оставляя полосы. Он болезненно изгибается в сильной судороге, будто это может быть правдой. Ёбаной правдой — пулей застрявшей у него во лбу. Сухие губы почти не движутся, когда Йонас открывает рот.       — Лу?       Она хмурится. Чёрные зрачки сужаются, опускаются к полу, возвращаясь к воспоминаниям, почти стёртым из памяти годами разлуки. Вновь поднимаются — и Йонас замечает тень эмоции, жрущей его изнутри.       — Йонас?       — Не думай себе там… Я не за тебя заступился. Ты мне не нравишься. — Йонас скрещивает руки на груди, облизывая разбитую губу. Короткий укол боли заставляет поморщиться. — Просто ты в нашей группе. А все должны знать — наших трогать нельзя.       Лу вдруг улыбается — так мягко и смешливо, что у Йонаса перехватывает дыхание. Её большие серые глаза блестят приветливым огоньком. Он сжимает кулаки, раздражённо дёргая губой, фыркает.       — Чё улыбаешься? Я серьёзно говорю.       Улыбка Лу — совсем недавно поступившей в интернат, пару минут назад поджёгшей волосы обидчику и чуть не сломавшей ублюдку нос — становится шире. Пухлые щёки поднимаются к блестящим весельем глазам, и Йонас видит в них симпатию — или отражение своей. Дурацкая девчонка.       — Я поняла.       Она заправляет за ухо чёрную прядь. Несильно это помогает гнезду на её глупой голове, но Йонас отчего-то вздрагивает. Шипит раздражённее:       — Нет, чё ты улыбаешься?       Звонкий смех Лу сменяется на редкие всхлипы. Обычно она не плачет — стойко терпит нападки, отвечая резко и грубо, как всегда. На этот раз досталось сильно. Синяк под глазом будет большой. Из разбитого носа течёт кровь. Йонас даёт ей в руку пакет со льдом, присаживается перед ней на корточки, чтобы быть ниже, безопаснее, заглядывает в покрасневшие глаза, ласково улыбаясь. Давит снисходительную ухмылку. Лу легонько пинает его в лодыжку. На боку у неё кровь — цапнули перочинным ножиком или ещё чем острым. Йонас протягивает ладонь к её лицу, мягко гладит по щеке, качая головой. Старше, ответственнее. Лу шумно втягивает пузырь соплей и сникает.       — Ни минуты покоя с тобой.       — Отвали!       Лу ширяет его в бок, но Йонас перехватывает её тонкую руку и отводит в сторону, чтобы снять верх комбинезона. Лу отворачивается, прижимая к носу лёд — Йонас всё равно успевает заметить румянец на её щеках. Бережно касается ушиба на плече, забирая боль, прижимает ладонь к ране на боку, и Лу тихо шипит. Серые глаза слезятся, но она не желает показывать, что ей больно. Стойкая, гордая. Йонасу хочется, чтобы рядом с ним она не боялась быть слабой — чтобы опиралась на его плечо и знала, что он не подведёт и всегда будет рядом.       — Тшш. Знаю, что больно. — Йонас гладит её по ладони, пытается отвлечь от неприятных ощущений. Клянёт себя за то, что не оказался поблизости, когда утырки решили поиздеваться над теми, кто слабее, после скудного обеда. — Сейчас, сейчас, потерпи. Я всё исправлю.       Йонас морщится, чувствуя привкус крови во рту, но всё равно вытягивает из Лу всё что может. Забирает боль, стирает красные разводы с нежной кожи, намочив тряпку, одевает обратно и обнимает — бережно, но крепко. Лу роняет тихие слёзы ему на плечо. Его наругают за ссадины, за драки в стенах интерната, но зато не тронут Лу, потому что своих Йонас трогать не позволяет. Жертвенность прорастает в нём вместе с искренней симпатией к этой девчонке и её свободолюбию, смеху и лучистой улыбке, холоду в глазах и теплу прикосновений. Не замечает, как влюбляется, носится за ней и с ней, по-прежнему огрызаясь, но Лу всегда смешно. Йонас рад быть смешным для неё — вообще любым, лишь бы она продолжала на него смотреть. А потом семья Лу переезжает, и её переводят в другой интернат. Йонас выкрадывает телефон у воспитательниц, чтобы чаще поддерживать с ней связь, звонит по ночам, слушает, как Лу грустно рассказывает о новой группе, не принявшей её, обещает встретиться с ней, как они закончат этот чертов интернат, но с течением времени всё сходит на нет. На выпуске Йонас стоит, смотря на всех с высоты роста, но чувствует себя маленьким. Чувствует, будто что-то забыл, что-то не так, как должно было быть. Лу Рид с её красивой улыбкой и большими серыми глазами остаётся в его памяти нечётким воспоминанием подростковой влюблённости. Первой влюблённости.       — Лу, что… Почему ты…?       Она сдвигает брови к переносице — взрослая, вытянувшаяся, из угловатой девчонки превратившаяся в красивую женщину. Смертоносную, умеющую убивать. Идущую против своих. Йонас смаргивает капли слёз, застилающих глаза, встряхивает её за плечи. Замечает, что разбил ей губу. Мгновенно чувствует стыд за каждый удар по этому телу, навсегда запечатлевшему его лечебные прикосновения. За окровавленные губы, уже не помнящие их первый и единственный поцелуй украдкой. За растерянность, которую он ей принёс, за боль, которую причинит этим хаосом. Йонас никогда не хотел делать Лу больно — только не ей.       Она поджимает губы. Неприязненно кривится, смаргивая наваждение, хватает его за горло, но не сжимает. Йонас всё равно не вырывается — не может пошевелиться. Чувствует, как её рука дрожит, касаясь его кожи. Давно позабытое ощущение мурашками пробегает по загривку. Йонасу вдруг хочется всё остановить. Вернуться к началу, где всё пошло наперекосяк, уговорить родителей Лу не переезжать, не менять интернат, что угодно, лишь бы жизнь не отнимала её у него. Рядом с Лу ему становится спокойно и безмятежно. Рядом с Лу он вновь вдыхает полной грудью.       Только она рычит, отталкивая его от себя. Йонас не успевает уследить за её руками — красивыми тонкими руками в грубых перчатках, она могла бы касаться его так всегда, и он бы не сказал ни слова против — и ложится на асфальт. Самое мягкое, на чём он лежал за всю свою жизнь, кроме коленей Лу. Облака тяжелеют от густого чёрного дыма, низко свисают над крышами домов. Йонас кладёт ладонь на живот и думает вскользь: почему под пальцами мокро, если дождя нет? В ушах гудят крики, выстрелы и взрывы. Огонь бушует где-то неподалёку, языки пламени свистят на ветру, потрескивая плавящимся пластиком. Воняет ужасно. Во рту сохнет. Йонас щурится, чтобы рассмотреть Лу, проходящую мимо. Узкие щиколотки сжаты шнуровкой грубых ботинок. Йонас помнит, как легонько гладил их, лежа с Лу на одной кровати. Делал вид, что читает книжку по биологии. Идиот. Чёрный завиток остаётся снаружи, когда она надевает шлем и опускает треснувшее забрало. Йонас теряет её из виду, но всё ещё слышит звук шагов — или шум крови в ушах. Мокрая поясница замерзает. Пожар революции, окрасивший небо оранжево-красными всполохами, догорает без него. Йонас знает, что Лу вернётся за ним. К нему — и будет рядом. Обязательно. Может, в другой жизни.