Холодает.

      Сухой рваный кашель продирает горло, что Юра глушит в изгибе локтя. Когда-нибудь он поймет, как устроены тела таких олицетворений, как он, но, видимо, не сегодня.       А может, дело и не в организме, который так реагирует на рано-утреннюю сигарету. Юра просто прогадал, что не замерзнет на балконе в одной только, накинутой на домашнюю футболку, толстовке, до этого скомкано висящей на спинке стула, да тонких шортах. А для октября морозило прилично, чтобы успевшие одеревенеть от холода, пальцы, согревала только догорающая в них сигарета, а ее дым — легкие.       Он вообще привык во всё верить. Без задних мыслей и сомнений, как другие города. В нем не успели убить веру в людей, и — самое важное — веру в друзей.       Он так доверился Ане, что прошаркала за ним сонная на балкон, потирая глаза. Не ясно, что именно ее разбудило: кашель, который, несмотря на все попытки Челябинска его заглушить, видимо, всё равно оказался достаточно громким; отсутствие самого Челябинска рядом; или же Пермь не спала вовсе.       Юра так и не успел определиться, запоздало отзываясь на голос девушки.       — Привет, —скрестила она руки на груди, лениво улыбнувшись. Они, конечно, виделись уже, чтобы успеть поздороваться, но это «Привет» заменяет «Доброе утро», сказать которое они ещё не успели.       — Утречка, —повернулся к ней через плечо Татищев, улыбнувшись в ответ. — Чего встала? —Аня не просила, но он пододвинул локти, повисшие на перилах, поближе к себе, чтобы она сложила свои ладони на их прежнем месте. Камская пожимает плечами, почти дергая ими от холода.       — Просто, —нейтрально отвечает она, но Юру такой ответ даже устраивает, и он кивает. В конце концов — кто он такой, чтобы ее судить, когда сам встал ни свет, ни заря, чтобы выкурить ежедневную утреннюю сигарету.       В не успевшем проснуться, всё ещё укутанном сумерками, городе, не более проснувшийся, заспанный, другой город — Пермь, смотрится даже чуть грустно и поникше. Она неспешна подается навстречу плечу Юры и кладет на него голову. Тот выдыхает дым, отворачиваясь, чтобы он не летел на девушку, а затем кладет свободную, от сигареты, руку Ане на плечо, осторожно гладя.       — Чего ты такая? —спрашивает, пытаясь чуть приободрить, улыбаясь тому, как Камская, довольная полученным от Челябинска теплом, трется о его толстовку щекой.       — Какая? —спрашивает она, прикрыв глаза, ярко-рыжие ресницы на которых разлепится ещё даже не успели.       «Тусклая.» — хочется сказать Юре, но вместо этого он делает ещё одну короткую затяжку.       — Красивая. —Аня сонно усмехается, слабо сводя брови к переносице, слыша знакомый влюбленный тон в хрипотце его голоса.       «Придурошная…» —поправляет она Юру, цедя это слово у себя в голове, но вслух так ничего ему и не отвечает. А тот и не против — его греет улыбка Ани, и он снова проводит рукой по ткани рукава футболки у нее на плече.       Аня бы оттолкнула Юру. Если бы окончательно проснулась, но Царство Морфея не отпускало, держа в своих цепких пальцах и рисуя перед глазами несколько… Другой образ.       Аня бы оттолкнула Юру. Ещё с самого начала, сделав так больно, как только бы смогла. Зато не пришлось бы играть с ним эту игру в «Любовь», правила которой, уже успела забыть, но знала, только она одна.       Аня бы оттолкнула Юру. Если бы… Он не продолжал верить в правдивость этой игры.       — Замерзла? —обеспокоено интересуется Челябинск, хотя у себя в голове повторяет это же в утвердительной форме. Конечно, замерзла, он сам замерз, а ведь был ещё в толстовке. Аня вышла за ним на балкон в домашней одежде, которую одолжила у него же вчера вечером, спонтанно решившись остаться на ночь в родном Урале, у Юры в городе. Вещи, конечно же, висели на ней, как на вешалке, но от холода мало спасали — до этого и так можно было догадаться, но он ненароком провел рукой по неприкрытой одеждой части плеча, почувствовав на ней мурашки.       — Немного, —честно отвечает Пермь, разрешая себе прижаться к Юре ещё сильнее. Для нее вообще не ясно стало, где она с ним «честна», но в этих словах почти уверена. Пусть Юра хоть каким-то ее словам верит не напрасно.       Татищев аккуратно отстраняется, чуть придерживая голову Ани, которая с его плеча падать особо не хотела. Стягивает с себя, сурово игнорируя холод, черную мятую толстовку, и протягивает девушке, которая заметно проснулась и уставилась ржавчиной глаз куда сквозь предмет одежды.       — Надень, в ней теплее, —подзывает Челябинск, улыбаясь, когда Аня посмотрела уже точно на него. — А то сейчас холодает.       И Пермь готова чем угодно поклясться, что тонет в черноте этих глаз. В них столько заботы, любви, нагретой где-то в сердце за всю их сознательную жизнь, проведенной вместе не один век, что она об эти чувства сильно обжигается глазами, которые в миг тяжелеют от соли. Потому что перед собой она всё равно видит лицо не Юры.       Она надевает его толстовку, хотя по ощущениям, накидывает на плечи тысячетонный груз. Да и остальные вещи Челябинска, давно пропахнувшие его табаком, заметно тяжелеют, как будто затягиваясь на ней узлами, а не спадая с утонченной фигуры. Только сейчас она чувствует, что груз у нее ещё и на сердце — на нем повисло чужое. И свое от этого бьется куда медленнее и тяжелее.       Открыть глаза и вдохнуть холодный воздух удается не сразу. Но, видимо, достаточно поздно, чтобы Юра успел сделать последнюю затяжку.       — Да, —выдыхает она, моргнув пару раз, и оглядев ещё темные улицы Челябинска, после посмотрев уже на другой Челябинск. — Холодает. —растягивает она губы в пустой улыбке, скача взглядом с одного глаза Юры, на другой. Тот верит этой улыбке. И бросает догоревший окурок в пепельницу.       — Пойдем досыпать, —разворачивается он к балконной двери, конец его фразы почти утопает в зевке, который прикрывать рукой он не планирует. Сделав пару шагов в обратную, от Ани, сторону, он оборачивается на нее, потому что она сверлит взглядом утреннюю темноту его города, пряча ладони в широких рукавах толстовки. — Анют? —тихо зовет, но на свое имя Пермь реагирует не сразу не потому, что не услышала.       — Юрочка, —вторит она, а тот от внезапной дрожи в ее голосе чуть не вздрагивает сам. Но когда Камская поворачивается к нему лицом, из под рыжей челки на него смотрят похолодевшие глаза, в которых он не находит слез. Аня успевает их проглотить, вместе с комом, вставшем в горле. — Бросай курить. —небрежно ведет она взглядом по лицу Татищева, и тому эти слова поперек груди режут рёбра.       Холодать, конечно, когда-нибудь перестанет.       Но пока что холодеет где-то в сердце.