post factum

      Тогда, в Испании, Леон не знал, что ему думать и как реагировать. Смешение радостных эмоций от встречи с человеком, которого, как он думал, в живых нет, и легкая обида, засевшая в сердце, на котором не осталось живого места.       В тот день он облегчённо выдохнул сквозь сжатые зубы, стоило услышать до боли знакомый голос, до сих пор преследующий его в тёмных кошмарных снах, и тут же натянуть на лицо уже привычную серьёзную маску человека, прошедшего через личный Ад. Невероятное счастье смешалось с тяжестью камня на душе. Кусочек злости за обман, который длился шесть лет, заставил выхватить нож и подставить к горлу женщины, но далеко не за тем, чтобы ранить.       Но все же был чертовски рад её видеть и подыграть, пока она алым цветом маячила перед лицом, фирменно улыбаясь. Леон позволил себе сказать, как полезен нож, попробовал уколоть собственной подготовкой, дать понять: он уже не новичок в полиции, теперь агент. И знал, что реакция будет та же: дымка из слов, ядовито окутывающая мозг.       Ада изменилась внешне: появились едва заметные морщины, сильнее впали щеки, взгляд стал острее. Но вся её суть осталась прежней, и, как бы Леон не пытался обмануть сам себя, знал – не она здесь главное зло. Он продолжал ей верить, как глупый мальчишка из Раккун-Сити, уверенный в её честности, хотя все же немного будто злился.       Ада неожиданно могла связаться с ним во время операции, информировала, исчезала. Леон терпел и едва заметно радовался, что она жива и не растеряла этой наглой улыбки. Но она продолжала убегать, а он продолжал ей верить и следить за идеальной походкой. Конечно, он видел, как дрогнет её взгляд и почему-то чувствовал неправильный укол совести в ответ. Но понимал, что так было нужно, так было правильно для обоих. И Ада понимала это, только разочарование скрыть тяжело, а брелок остался сладким напоминанием о пережитом, когда женщина в алом пришла на помощь.       Мысленно Леон каждый день возвращался в Испанию, в тот момент, когда она появилась первый раз открыто, когда они вместе добирались до острова и когда прощались. Тогда ему жизненно необходимо было узнать, изменилась ли она, кичась собственным успехом благодаря подготовки в агенты. Но Ада оставалась прежней и словами колола даже сильнее, чем нож Краузера. Резала по живому без сочувствия, но продолжала обрабатывать раны едва ощутимыми взглядами и рукой помощи.       Понять её было тяжело и далеко не каждому под силу. Леон не считал, что может и сам точно быть уверенным хоть в чем-то, что касалось Ады, но отчего-то мог позволить себе думать, что те заветные слова о встрече были не зря и когда-то она появится. Как мальчишка. Она права: он не изменился.       Леон и сейчас не переставал об этом думать. Когда рабочий день подошёл к концу, а временное пристанище наполнилось золотистыми лучами солнца, он приходил в отель, чтобы угодить в ловушку из нескончаемо кружащих мыслей.       Шум воды и кипяток из крана. Привычка отмывать себя до противного блеска, чтобы смыть боль, прилипшую к коже. Это началось с Раккуна, въелось крепко и не желало уходить, а Леон продолжал неистово стирать остатки безумия, пока голова от температуры не начинала кружиться. Рутина, без которой он уже не мог существовать.       Тяжёлый выдох, мимолетом брошенный в сторону зеркала взгляд, чтобы не встретиться с собой в отражении зеркала. Шрамов на теле много: колотые, огнестрельные. Каждый со своей историей, вспоминать о которой не хочется.       Леон кидает футболку в стирку слишком остервенело. Надеясь выбраться из дома ещё раз, выходит из ванной, замирая на полпути к шкафу.       Если это был очередной кошмар, то лучше проснуться сразу.       Ему стоит схватить пистолет – застрелиться, черт возьми – направить его в сторону нагло проникшей сюда шпионки, но так и остаётся на месте, лишь отвечает взглядом на взгляд, плотно сжав губы.       Каждый день, думая о ней, Леон представлял, как они встретятся, куда занесёт их судьба в следующий раз. Но не мог догадаться, что это произойдёт в номере отеля после задания.       И ему снова не хватает воздуха.       Ада как всегда ослепительно прекрасна в своём платье, отдаленно напоминающем то самое из 1998, и Леон ловит себя уже на том, что нагло пялится, обводя фигуру жадно, будто в первый раз. Она же стоит, привалившись к столешнице.              Чёртова улыбка.       – Ты всегда встречаешь девушек так? – Её взгляд сверкает ехидно, а Леон чувствует себя безоружно-уязвленным.       – Ты всегда появляешься так?       Она его раздражает. Настолько сильно, что хочется задохнуться от собственной безнадёжности. Леон вспоминает о притупленной злости, зарывается в эмоции, разбросанные по сердцу, а затем душит отчаяние. Ада рвёт шаблоны, придуманные им, нарушает установленные правила, чтобы выставить свои.       Леон не знает, почему так хочет злиться на неё, почему ругает себя за жадные взгляды, почему прячется за дверцей шкафа в поисках так ненужной ему футболки, отчаянно сжимает полку, пока перебирает несколько вещей, привезённых с собой. Ищет так, будто их было много.       Но когда чужая ладонь скользит по плечу и ниже, распаляет кожу до боли, Леон замирает, так и не отпустив ворот футболки в шкафу.       – Я же говорила, что следующая встреча может пройти так, как ты захочешь.       Её голос настолько близко, что сердце стучит у глотки.       – Если я брошу девчонку. Я не бросил.       – Схитрила.       Она всегда была такой. Даже с учетом, что они едва знакомы, Леон просто знал: хитрость – основная черта характера. Это раздражало, отталкивало и притягивало. И её лукавая улыбка, которую он успевает уловить краем глаза, пока Ада аккуратно пытается подглядеть за ним, тоже бесит. Всё, что он хочет, это стереть её с лица. Чтобы больше никогда не видеть, чтобы…       – Неужели ты не рад?       Рад. И это чувство зудит под кожей, сжигает до костей и кричит, что, черт возьми, врет сам себе. И Леон это понимает, только признаваться страшно, ведь Ада Вонг – не простой человек, совсем не тот, о котором знаешь, как именно поступит в следующий раз. Ада Вонг – нечто особенное, а жажда прикоснуться к ней тоже особенная: жгучая, терпкая. Она кукловод – умелый и наглый. И Леон чувствует, как её пальцы дёргают за тонкие нити его жизни, а он и не против. Только есть в этом злая ирония, Ада Вонг – не тот, кто будет управлять им без его же желания.       Её пальцы касаются подбородка и заставляют повернуться. А Леон слушается и не спорит, только со взглядом Ады Вонг он встречаться все равно не хочет: тушуется, как мальчишка на выпускном перед красивой девочкой. И не зря так остерегается, ведь карие омуты берут в плен сразу, и, кажется, он забывает даже собственное имя, только её помнит.              Чёртова Ада Вонг.       Он давно в её плену, желает губ, как сладкую конфету. И ждал её на самом деле, просто убедил себя в ином, потому поцелуй сейчас отзывается особенно ярко, а внутри настоящий пожар, от которого дурно. Точно чувствует, как она улыбается и как заводит руки за его шею.       Точка невозврата. Плотина, сдерживающая весь поток эмоций, идёт трещинами, а его ломает, как наркомана без дозы.       Теперь уже Леон не хочет её отпускать. Отказывается, забывается, тонет. Ловит в свои объятия, сжимает хрупкую талию, завлекает в новый поцелуй. Ему это нужно, он этого хочет и желает, как никогда раньше. Будто крышу срывает окончательно, а все запреты сходят на нет. И её платье, маячащее алым перед глазами, он тоже хочет сорвать, но расстегивает почти осторожно, даже когда замок все равно заедает от излишней резкости. Ада губами оставляет дорожку на шее и прикусывает, ведёт языком по коже, снова целует. Чувствует в ответ – она тоже этого хочет, желает, как и он.       Горячо. Долгожданно. Желанно.       Сбрасывает на пол сначала платье, потом кружевной бюстгальтер. Жмет их ближе к кровати и опускает, целует каждый сантиметр кожи, целует грудь и особое внимание уделяет шраму, оставленному в 1998. У него такой же. Леона душат эмоции, воспоминания. Пылает от жажды и боли сердце, всё смешивается в круговорот сумасшествия.       Ада вздыхает, поддаётся под поцелуи, выгибается под его ладонями. Его же будоражит одна лишь мысль, что она полностью его сейчас. И что их блядские пути совсем не раздельные. Женские руки блуждают по телу, тянутся к джинсам, внезапно кажущимися слишком тесными. Леон бросает в жар, пока его шею мягко кусают, тут же извиняясь влажными поцелуями. Он же оставляет россыпью по телу свои, обводит нежно ладонью изгибы. Ада дрожит и наслаждается, стонет, поддается.       Джинсы летят на пол следом за платьем. Туда же и нижнее бельё. Ада извивается и стонет, а ему всё сильнее сносит башню, от того укусы становятся чаще, извинения – слаще, а температура – выше. Накаляется до предела, срывает остатки самообладания. Голова кругом.        Леон всё ближе, осыпает поцелуями живот, спускается ниже, дразнит и тут же поднимается, ведёт языком по шее, прикусывает покрасневшую кожу. Ада ловит его губы, кусает их, жадно целует. Он заводит ладонь под её голову, зарывается в мягкие пряди. Медленно возвращается к груди, целует, аккуратно прикусывает затвердевшие соски. Едва ли не рычит от наслаждения, хрипло выдыхает. В этой жизни часто всё идет не по плану, но сейчас самый лучший сбой из всех. Они чувствуют это оба, пока температура в комнате накаляется до предела.       – Я не могла раньше, – её речь прерывиста, с придыханием, и Леон не может удержаться от улыбки.       – Знаю.       Он правда знает. Знает, как жестока их блядская жизнь, как они рискуют сейчас, как невероятно тяжело будет потом. Но Ада с ним здесь и сейчас, от того весь круговорот знания сжимается до размеров атома. Эта прекрасная Ада Вонг прижимается и целует, извивается и поддается, теряется и забывается, полностью доверяет. И Леон чувствует, что не может подвести, не может больше злиться и хочет только любить: горячо и немного резко, как никогда раньше никого больше не любил.       Они давно не дети, здесь нет стыда, нет глупых отговорок и желаний. Леон проводит членом по её бедру, чувствует, как тело откликается на жест дрожью, как сильнее впиваются острые ногти в его кожу, и затыкает стон очередным поцелуем. Ада впивается всё сильнее, и он понимает – останутся отметины.       – Не томи, – Ада прерывает поцелуй, шумно выдыхает, сама уже тянется к нему, ей не терпится, а Леон улыбается и медлит.       – Я совсем немного, – хрипит в ответ.       Ладони скользят по груди, обводят их, сжимают, мнут. В глазах Ады блеск желания, наслаждения, нетерпения. Его это заводит лишь больше, они оба уже на пределе. Дотягивается до несчастной тумбочки, достаёт презерватив, раскатывает по члену. Ада не медлит, наносит всё больше своих отметин, оставляет засосы, укусы, царапины. У Леона давно кровь кипит от неё. Членом проводит по половым губам и прикусывает шею, пока Ада вновь изгибается.       Ладони горят. Разум и тело разбиваются, не хотят работать вместе, только Ада – прекрасная Ада Вонг – может собрать эти осколки между собой и делает это прекрасно. Они соединяются в поцелуе, кусают жадно губы, пока Леон входит. Быстро. Медленно. Рвано. Жарко. Руки повсюду, сжимают, оставляют отметины, следы их ночи. Губы пухлые, красные, тела горячие, воздуха меньше. Границы стерлись давно, их не осталось, слилось всё воедино.       Леон сжимает пальцы на талии, чувствует, как сводит мышцы от удовольствия. Ускоряется. Толчок за толчком. Ещё один. Срывается на стон, замирает и прижимает Аду ещё ближе к себе, утягивает в поцелуй. Отдали друг другу всё до последнего вздоха, от того обессиленно сваливаются на кровать, а Леон прижимает Аду ближе, крепче, зарывается в слегка влажные волосы носом.       ада ада ада ада ада ада ада       Её имя скользит в мыслях, путается, сливается во что-то неразборчивая, пока она улыбается и смотрит на него так, как не смотрела никогда раньше. Леону кажется, что это сладкий сон, а просыпаться совсем не хочется, но Ада совершенно реальна, переворачивается на бок и неестественно мягко гладит его по щеке.       Сладкая сказка, но совсем не для детей. Лёгкая горечь на губах, от которой до одури приятно.       

***

      Ада Вонг его болезнь. Не может отпустить, от того их пути соединяются, но всегда по-разному: то этот грязный отель, в котором Леону просто надо временно скрыться, чтобы не привлекать внимание, то квартира, о которой откуда-то Ада всё же узнала, то случайно пересекаются взглядами на задании. Только каждый раз послевкусие горечи. Их секс горяч, нетерпим и сладок, воспоминания – кровавая рана, заживающая медленно и неохотно. Приложить подорожник мало, и горло горит от невысказанных слов. Их встреча вряд ли может быть запланирована, если только ею. Для Леона же – сюрприз и желание вскинуть пистолет, когда она тычет в спину своим.       Вот он – агент Леон С. Кеннеди. Вот она – мировая шпионка Ада Вонг, которая не отпускает его сердце, а сжимает так сильно, что аж болит. Хитрая уловка или жестокость жизни – вопрос времени и долгого анализа, но пока что они упиваются друг другом, ловят взгляды и ищут момент.       Леон перехватывает её руку в полусне и не отпускает, даже когда Ада мягко пытается вырваться. Недовольно мычит в подушку, переворачивается на бок, нехотя открывая глаза. В комнате лишь один светильник: мягко роняет желтые отблески на женское лицо с мазками усталости под глазами. Беспокойный выдох Ады, плотно сжатые губы Леона. Смотрят друг другу глаза в глаза в нелепой попытке раствориться на месте.       – Снова уходишь, да?       Трещина расходится по тонким стенам плотины. Глубокая ночь оставляет след и разрывает душу на куски. Ада Вонг остаётся его болезнью, бороться с которой он не в силах, и сердце жжёт от не пережитой обиды. Леон отпускает руку, когда чувствует на себе её взгляд, и усмехается: всё тот же мальчишка, у которого вновь отбирают конфету. Разочарованный и обиженный, в объятиях не самой Ады, а её тайн, сжимающих горло крепко, до отметин.       В её глазах мелькает понимание, и Леон это прекрасно замечает. Улавливает, стараясь не спугнуть минутное замешательство, скользящее по красивому лицу, но сам тонет в надежде. Раздетые до опустошенного сердца, разбитые осколки души. Обмениваются неловкими улыбками, улавливают дыхание друг друга, но лишний раз не соприкасаются вновь: осторожничают и не нарушают безликой тишины.       Шорох постельного белья, легкое покачивание головы и тихий скрип матраса. Леон замирает, будто всё это лишь иллюзия, что вот-вот растворится. Душу щемит, но прохладные пальцы ласково проходят по его скулам, гладят впалые щёки, убирают с глаз упавшую челку. Ада ложится напротив, подпирает голову рукой. Леону отчего-то грустно настолько, что в горле застревает ком из невысказанных слов, и он переворачивается на спину, закрывает глаза, но её прожигающий взгляд чувствует отчетливо.       Они не в том положении, чтобы обижаться друг от друга, и тем более – требовать что-то. И оба понимающе молчат.       Ада нарушает неподвижную тишину, пока приподнимается. Кладёт ладони на его плечи, жестами просит лечь к ней на колени. Слишком близко, слишком тепло и слишком нежно. Зарывается в его волосы, поглаживает, переплетает между собой.       – Тебе же не нужно ничего объяснять? – Ада шепчет, Леон кивает. – Вот и хорошо. Отдыхай. Ты в последнее время очень мало спишь.       

***

“Я не могу поболтать с тобой, Леон. И не могу остаться на утро. Я знаю, ты всё поймёшь. У тебя проблемы с последним делом? Взгляни на информацию на флешке. Я думаю, тебе это поможет

Ещё встретимся, Леон”.

      И алый поцелуй на потертой временем бумаге.