птенец.

я слепо доверил тебе сокровенность, неловко в вальсе с тобою кружась. прошептал тебе на ушко сладкие вести, и ядовитая лоза вокруг меня обвилась. «мы оба не знали» — факт остаётся фактом. но пальцы переплели, ладони сомкнули; застыли друг напротив друга — де-факто, — и нежно таяли в робких поцелуях. обрели вечную клятву на мизинцах в словах, подпитали лживо-вечным «навсегда» и заблудились в красном кирпичном доме на этажах. и к чему это нас привело? прямиком в никуда. совсем не рады мы, держа в ладонях билеты «до самого конца»; те недействительны, куплены ещё в августовский жаркий день. и возле железнодорожной станции на свалившегося из гнезда птенца обрушилась броская тень. натягивается тетива рогатки пальцами двумя, отвратная улыбка сочетается со смехом свиным. камень стремится вниз, края надломя — птенец вряд ли останется живым. а я умер в октябрьский день, когда перед глазами листва златая пестрила. кружусь я в вальсе один меж сцен, пока гнусь меня, схватив за глотку, не утопила. ожидаю я тёмного конца, тщетно осколки «нас» перебирая. режусь о них и не свожу глаз со старого рубца, совсем-совсем при солнечном свете не оживая. твой «сладкий» алкоголем по диагонали пропитан, твоё «солнце» на ничтожные атомы расщепилось; разорвало на куски кровавые не хуже динамита обещание твоё, что не сбылось. твои лживые «люблю» ненавижу, и твои серые глаза — ублюдские — терпеть не могу. так почему же, как только к зеркалу ближусь, с мозжащей болью приставляю ствол к виску? почему же ты, мудила, всё не хочешь из моей жизни уйти? во рту у тебя поселились дрозофилы, а я заливаю в себя текилу и керосин — полпути. на паркет падают смятые бумажные звёзды, вырезанные спешно и по-детски, проходит минута — и о пол ударяются слёзы. я спотыкаюсь на ступеньках.