объятия, как паутина

Дрожащие руки едва не роняют подставку с двумя стаканчиками кофе. В полутемках прихожей Маша наугад ставит напитки туда, где должна быть тумбочка. Не слыша грохот, заключает, что не промахнулась. Не успевает удостовериться в этом, как чужие руки вновь обнимают ее со спины. Дрожь от предвкушения проходит по руках толпой мурашек, а сама Романова рвано вдыхает, замирая. Даша по животу проводит, а носом утыкается в шею, вдыхая любимый аромат. Не хочет отпускать любовь свою, даже для того, чтобы помыть руки, раздеться и дойти до кровати. — Даш, — тянет негромко Романова, — отпусти. — Нет, — тихо в ответ, лишь крепче сжимая. Маша силой разжимает руки чужие, да пару шагов делает вглубь квартиры, стягивая кроссы. Поцелуева повторяет движения, на пороге ванной вновь заключает длинноволосую в объятия. — Ну Даш… — стонет уже, ведь собственных сил бороться с этим нет. С этой девушкой она бессильна совсем. — Машунь, ну давай поговорим, раз ты так настаиваешь, — а губами касается вновь плеч и шеи, невесомо, нежно, боясь разбить этот хрусталь. — Я ж тебе уже говорила, что не хочу с тобой говорить, ведь каждый день одно и то же. — Романова разворачивается наконец, помыв руки и сырыми ладошками упирается в грудь старшей. — Даша, пожалуйста, не мучай ни меня, ни себя. Поцелуева на эти откровения лишь вновь не сдерживается и, рывком притянув к себе младшую, целует ее в губы, агрессивно сминает нежную кожу, сменяется на нежность, зализывает недавние укусы, руками лишь зарывается в длинные волосы, за затылок держит крепче, не давая отстраниться. Маша рычит в ответ, до боли прикусывает губу нижнюю, но отвечает яростно, злостно, пытается вложить в это всю свою обиду. Руками лишь вцепляется в воротник рубашки, надеется, что хватит сил оттолкнуть. Не хватает, потому что через пару минут стонет, громко и слишком отчетливо, чтобы не обратить внимания. — Хм-м, — отрывается от губ Дарья, замирает в паре сантиметров, — я так и знала, — и вновь продолжает занятие. Руками лишь ведет ниже, поглаживает лопатки, после талию, и заползает под край футболки, ведет по коже бархатной, вновь вызывает новый рваный вздох. — Даш, прекрати, пожалуйста. — Романова находит в себе силы и отодвигается на несколько сантиметров от старшей. — Не стоило тебе сюда заходить. — Почему, Маш, объясни по-человечески, — Поцелуева вновь тянется целовать, но губы утыкаются лишь в щеку. — Потому что я устала. Ужасно и бесповоротно. Устала от тебя такой разной каждый день. Я никогда не знаю, что ты вычудишь сегодня. Я хочу стабильности. — Надрывно и нервно произносит, пока рассматривает отколовшийся уголок плитки на стене. — Маш, ты же понимаешь, — начинает грустным голосом, но ее перебивают: — Я уже ничего не понимаю. Я просто устала и хочу спокойно жить, не качаясь на твоих долбанных качелях. — Выплевывает, пока пытается разомкнуть паутину рук, крепко сжимающих талию все еще под футболкой. — Ты же знаешь, что я не могу по другому, никуда не денусь от тебя. – Шепчет в ухо Дарья, следом целует невесомо. Романову дергает, словно разрядом тока. Она рывком освобождается от объятий и выскакивает из ванной. Даша рвется следом, но останавливается через пять шагов: — Не смей вновь делать свои штучки-фокусы. Не прокатят уже. — Маша сверкает глазами и скрывается в спальне. Падает на кровать и носом зарывается в подушку. Рыдает, старается бесшумно, но скулёж все равно слышен, кажется, по всей квартире. Она действительно устала от такой Даши. Которая сегодня одна, а завтра другая. И никогда нельзя предугадать какой она будет в этот раз. Сегодня она вновь ласковая и нежная, а завтра может послать всех нахрен — в том числе и Машу, — и делать вид, что они не знакомы даже. Ее размышления прерывает тихий скрип двери, Даша тихонько проходит, усаживается на край кровати. — Кофе остынет, пей, а то жалко — пропадет, — рукой по спине проводит. — Не хочу, пусть стынет, — тихо в подушку. Поцелуева вздыхает громко, ставит стаканчик несчастный на пол рядом и ложится, прижимается ближе. — Машунь… — Замолчи… Дашины руки лишь крепче обнимают хрупкое тело. Слышит между вдохами редкие всхлипы. Потихоньку разворачивает младшую на спину, а после рукой вытирает крупные горошины слез. Молчит, ведь не хочет нарушить этот хрупкий мир. Романова лишь дальше роняет слезы, молча, хотя внутри бушует огромный ураган, сметающий все чувства и эмоции. — Поцелуй меня, — через кучу минут шепчет Маша, глазами своими светлыми смотрит выразительно и сдавшись окончательно. Дашу просить дважды не надо. Она наклоняется, устроив свой локоть удобнее, и целует, аккуратно, медленно, тягуче. Романова отвечает тут же, жадно впиваясь, будто это последний глоток воздуха, пальцами вцепляется в плечи, тянет на себя. Поцелуева позволяет вести младшей, наваливается на тощее тело, руками тут же зарывается в волосы, сжимает крепче их, да стонет в губы чужие, ведь чувствует, как узел внизу живота тянет, сводит мысли с ума. Маша руками ведет по спине чужой вниз, сжимает задницу, тянет к себе, заставляет старшую согнуть ноги, уперевшись коленями в матрас. Даше лишь сносит крышу эти движения, она перехватывает инициативу, спускается поцелуями ниже, на шею, а после стягивает футболку с Романовой, слегка приподняв ее. Как обычно, не обнаружив под ней ничего, сразу припадает губами к груди, руками сжимает полушария, что самые удобные и прекрасные в мире. А после, когда Маша уже тает от прикосновений, переворачивает ее на живот, заставляет ее вытянуть руки, вновь уткнуться носом в шелк простыней. Целует в шею, в плечи, растягивает поцелуи, собирает каждую мурашку, руками водит по прекрасному телу, теряется в мыслях, ведь всегда не могла устоять перед ее фигурой, каждый раз забывая все мысли и действия, стоило Романовой раздеться. Мотнув головой, Дарья отстраняется немножко, садится, любуется какое-то время, Маша же нетерпеливо дергает бедрами — никогда не любила тянуть — и стонет громче от новой партии поцелуев. Старшая целует поясницу, не пропуская ни сантиметра любимой, руками обводит тело, останавливаясь на груди, сжимает ее, мнет, касается сосков, обводит их пальцами, жмурится от удовольствия, пока младшая все еще нетерпеливо трется задницей о живот. Даша сдается наконец-то, рывком поднимает таз младшей, заставляя ту упереться коленками в простыни. Ловко расстегивает джинсы, не переставая целовать бархатную кожу поясницы и стягивает медленно, зацепив и белье. Маша стонет громче, ведь всегда нетерпеливая, дышит громко и глубоко, да постанывает от того, как при каждом вдохе соски касаются ткани холодной. Руками же только и сжимает простыни. Дрожит от каждого действия старшей. Поцелуева наконец-то стаскивает ненужные джинсы до колен, освобождая перед своим горячим взором прекрасный вид. Вновь целует кожу шелковую, руками сжимает нижние полушария, заставляя Романову стонать громче и слаще. Замирает у самого горячего центра. — Даш… — почти всхлипывает Машенька. Даша и не медлит, тут же касается языком своим складочек, что жаром пышут и соком истекают, проводит вдоль, собирает всю влагу, сладкую, жаркую, самую любимую. Сама же и стонет громче, почти в унисон, пока работает язычком, не забывая руками сжимать задницу, поглаживать и пощипывать, оставляя следы. Маша раздвигает ножки шире, насколько позволяет жесткая ткань на коленях, хочет, конечно, ее снять, но нет возможности, оттопыривает таз, чтобы удобнее было Поцелуевой, да течет, сильнее от каждого движения. Стонет, почти плачет от удовольствия. Ощущает руки чужие везде, по всему телу, горячие, родные, любимые. Даша усиленно работает языком, почти забывая дышать, ведь некогда заниматься ерундой. Посасывает клитор, играется им. А после заменяет язык пальцами своими длинными и ловкими. Выпрямляется на своих коленях, пока движется сразу двумя в горячем нутре, Маша двигает бедрами навстречу, желая большего, желая глубже, желая всю Дашу. Стоны от обеих девушек заполоняют всю комнату, но им плевать. Даша лишь движется жестче, прикрыв глаза, отдавая всю себя, врывается внутрь рывками, раздвигает пальцы всевозможными вариантами, знает, что так нравится Романовой. Маша кончает почти сразу же, выгибает спину, громко кричит имя чужое, дрожит всем телом, пока Поцелуева подхватывает под живот и помогает лечь удобно, на спину переворачивая. Дышит несколько минут рвано, позволяет старшей целовать ее везде и всяко. А после, когда в себя пришла, рукой своей касается подбородка Дашиного, ведет ниже, забирается под резинку спортивок, под белье, грубо собирает влагу, что уже много. Улыбается, когда облизывает свои пальцы с чужим вкусом, отчего Дарью ведет вновь. Она готова кончить лишь от одного этого вида, где красная румяная Маша так пошло облизывает пальцы, которые умею тако-ое, о чем никто даже не догадывается. Вновь целует в губы страстно, разгоняя огонь внутри еще сильнее. — Дай в себя прийти, — шепчет Романова, слегка отстраняясь от старшей. Даша отстает, ложится рядом, снимая рубашку свою, обнимает длинноволосую. — Я тебя все равно люблю, — шепчет. — И вопреки всему. — А я тебя нет. И ты знаешь это. — Маша глядит в светлые глаза, не моргая. И Даша знает. Знает уже давно, но сделать ничего не может. Поэтому они уже несколько месяцев стоят на одном месте. На одном сексе.