fa-led

В первый раз они встречаются поздней осенью на пересечении третьей и четвертой улиц, когда наконец-то загорается зеленый свет и они могут перейти дорогу. Это не должно было быть ничем более неловкого контакта глаза в глаза. И все бы ничего, вот только Хёнджин его вспомнил, а Минхо нет. И это определенно точно и совершенно верно расстраивает. Выбить в небесной канцелярии его данные, домашний адрес, номер телефона, добиться разрешение на внеплановый спуск на землю и обзавестить очеловеченным образом — всё это стоило потраченного времени. А в чужих глазах — море синее, незнакомое, плещется о скалы, разбиваясь стеклянными осколками на ладонях Хёнджина и царапая кожу, у которого вопрос один единственный на кончике языка застревает, не озвученный. Почему они сделали это с тобой? Сначала Минхо списывает внезапную мигрень на резко ухудшившуюся погоду и, собственно, его метеозависимость была почти правдивой. Почти, потому что следом за болью снова приходят сны и их хочется выцарапать из черепной коробки лишь бы больше никогда и ни за что. Но это едва ли возможно, потому что эти не проходят как бы он не старался, потому что Минхо научился их не замечать. Потому что их невозможно вытянуть из себя таблетками снотворного, сигаретами и ликером. Потому что это ощущается как самое несмешное проклятье. И так не должно быть, чтобы Минхо помнил это обрывками. Как падал, разбивался на куски и хотел умереть, лишь бы снова не чувствовать себя никчемно и жалко, прямо как в тот день когда, как ему казалось, он впервые проснулся в своей кровати в холодном липком поту. Многие люди помнят себя моментами. Какие-то важные события, мелочи смущающие, которые по хорошему неплохо было бы забыть. А у Минхо в голове был чистый стерильный белый лист. Папки с воспоминаниями были пусты, как бы он не вертел их в руках, не открывал, надеясь, что хоть что-то в них да появится. Но ничего. Его душу будто всунули в человеческую оболочку, щелкнули по кнопке, включая механизм под названием 'организм' и заставили жить. А как — не имеет значение. Минхо жить не хочет просто потому что, а Хёнджин не хочет без него. Хёнджин не должен вмешиваться в жизнь своей первой любви даже если хочется коснуться до сведённых кончиков пальцев. Хёнджин должен помнить как дорого и горько им обошлись их чувства в прошлый раз. Демоны не должны уметь любить, это противоестественно их природе. Вот только Хёнджин дефект, ошибка. И только Минхо мог разглядеть за тёмной оболочкой сломленного ребёнка, нуждавшегося в ласке. Ангел умер на его руках в 4:15 утра, когда последнее перо на его крыльях стало угольно чёрным. Хёнджин любит этот цвет, но только Минхо он совсем не идет. — Простите. Та же улица, легкая морось и падающие листья. Сопливая человеческая романтика, на которую Хёнджину плевать. Его романтика здесь, стоит, кутается в теплое белое пальто, как большой медведь, переминается с ноги на ногу и не знает куда себя деть. Потому что лицо Хёнджина — расфокусированное лицо, от которого в животе неприятно ноет и сворачивается в трубочку. Почему мы вообще это заслужили? — За что вы извиняетесь? — Минхо поджимает губы, щелкает пальцами. Хёнджин подмечает эту привычку мимолетно. Любимое занятие. Это его Минхо, его ангел. — Я наступил вам на ногу когда мы переходили дорогу. — Если мы будем подмечать каждую такую мелочь будет тяжело жить, — заметил Минхо, склоняя голову к плечу. Снова старая привычка. Люди понимаются в мелочах. Ангелы, как оказалось тоже. — Может, зайдем в кафе? На улице сыро и промозгло. У Минхо муки выбора, потому что виски снова неприятно сдавливает в тиски. Он пал, он не должен помнить ничего из прошлой жизни, потому что ему дан шанс исправить свои ошибки. — Да, почему бы и нет? И Минхо падает ещё ниже. В час пик в кафе довольно шумно. Почти все столики заняты посетителями, парочками, да семьями. Их просят немного подождать и Хёнджин чувствует неловкость, пожирающую их. Она волнами исходит от Минхо, тревожит. Хочется вдохнуть, но не получается. Слишком много людей. Хёнджин хотел уничтожить всех, кто сделал это с его ангелом. — Мы можем уйти. — Что? Минхо не нравились большие скопления людей. Глубоко, на подсознательном уровне ощущал панику душившую и очевидное, что он пострадал от них. Слышал отдалённый гул насмешек, чувствовал запах горелой плоти и становилось жутко. Панические атаки стали привычными. И это должно расстраивать. Минхо понимает, что незнакомец видит его проблемное состояние. Надеется, что сам озвучит, вот только Ли не хочет. Ему бы понять причины этого состояния, чтобы понять как это обозвать. А потом уже делиться с кем-то проблемой. Ангел. — Нет, уходить… Это не обязательно, просто здесь немного душно. Хёнджин не отвечает, потому что это снова напоминает того Минхо. Того Минхо, который взял на себя ответственность за их чувства и слабости. Который добился наказания только для себя. Даже если это не имело смысла и они пострадали оба. Совет принял решение убить его, а Хёнджина отстранить от заданий на целый год. Смягчили, хотя лучше бы отправили следом. И стерли память, не дав снова встретиться. Потому что сейчас ещё хуже. Потому что сейчас хочется коснуться, обжечься и обжечь, лишь бы вспомнил. Лишь бы море в глубине глаз стало теплее, хоть чуть-чуть. Они садятся за освободившийся столик у окна, словно абсолютные противоположности. Эта разница преследует их даже здесь. — Чтобы ты хотел? — невозмутимый, участливый тон. — В этой кофейне подают вкусный раф с банановой пенкой, я постоянно беру его здесь. Врет. Здесь он никогда не бывал, а о напитке узнал лишь пару минут назад. Высмотрел над кассой о напитке дне. Реклама, окруженная множеством рисунков, наклеек и фейерверков. В предложении положился на чутье, потому что вкус ощущает лишь отдаленно и то не всегда. Демоны лишены многих прелестей жизни, чтобы не отвлекаться от своих главных целей. Хёнджин под определение 'идеального' демона едва ли попадает. Как бы это не звучало прискорбно для преподавателей его академии. — Раф так раф… — Минхо легко соглашается и Хёнджин не может перестать искать в нем хоть отдаленность прошлого. Это все тот же Минхо. Но в тоже время какой-то чужой. К рафу он заказывает миндальный чизкейк. Хёнджин обходится простым кофе. Минхо ангел, даже если нет крыльев и это даже забавно. Любит все сладкое и приторное, греет руки в перчатках лапках и смешно морщит кончик носа каждый раз, когда хочет чихнуть. Хёнджину казалось, что невозможно испытать счастье просто от того, что ты видишь эти мелочи, лишенные смысла. Так делают все в разной степени, так почему у него вновь такие мурашки? — Почему у меня такое чувство, будто мы уже виделись когда-то? Хёнджин вздрагивает, забывает о банальной функции организма — моргать и дышать. Потому что вопрос ставит в тупик. — Мы ходим по одной и той же дороге несколько дней. — Нет, дело в другом. Минхо злится. Потому что в голове один только белый шум и ни одного ответа на волнующее 'почему? '. Он же не просит многое, верно? Хочет, чтобы боль ушла. Даже если Хёнджин не может ему в этом помочь. Ему бы чужое смятение облегчить, объяснить, если бы за этим не следовало очередное наказание. Руки Хёнджина все в штрихах и рисунках, по одному за каждое отбытое наказание из-за Минхо. Перевернутая комната, сожженная в приступе гнева мебель. Разбитая статуя, в восстановлении которой ему потом пришлось помогать, сквозь стиснутые зубы. И не поговоришь ведь ни с кем. Посмотрят осуждающе, сверху вниз, и ещё куда-нибудь отправят. — Я даже не знаю вашего имени, но… — Меня зовут Сэмюэль. Просто Сэм. Снова врет, чувствуя тупую боль в груди, под ребрами, во всем теле. Настоящее сказать не может — против правил из тупой книги, которую он мечтает порвать на мелкие лоскуты. Знакомое чувство, но все равно не то. — А я Минхо. Хочется ответить, закричать, что знает. Хёнджин отдирает себя от этого. Чужое имя приятно на кончик языка ложится, звучит правильно и необходимо для обретения душевного равновесия. Не обжигает. Скорее, успокаивает. — Знаешь, если я скажу это, ты мне не поверишь, — улыбка Хёнджина надломленная временем. Минхо не видит его крылья, кожистые, отвратительные. Хотя раньше он назвал бы их самыми чудесными. Минхо умел видеть красивое даже в ужасных. Это была его маленькая особенность, потому что многие ангелы хуже демонов. — Говоришь так, будто это что-то совсем фантастическое. Улыбка Минхо выходит более грустной и разочарованной. Это не то, что он ожидал услышать. Они довольно быстро находят общий язык. Минхо даже не смущает тот факт, что они знакомы пару часов, что сидят за этим столиком у окна. Он слушает, не говорит. Хёнджин ненавязчиво рассказывает о мире, который повидал за свои двадцать три года (очередная ложь, но лишь во благо, само собой). О себе избегает, потому что чувствует, что после того, что он хочет сделать — они больше не увидятся. Стоит ли мимолетное увлечение того? — Тыквенный латте за счёт заведения. Милая девушка официантка ставит перед ними чашки, когда Хёнджин замечает, что вечереет и они остаются в кофейне одни. Любой на его месте сказал бы, что его потеряли, он опоздал, шумно извинился. Но Хёнджину торопиться некуда. — Да, спасибо. А в груди так тук-тук-тук. Боль из головы перешла ниже. Будто пелена начала спадать с глаз. Они выходят на улицу и Хёнджин убирает с головы Минхо упавший листок. Старается, чтобы он не заметил, как тот распадается пеплом на ладони, потому что эмоции выходят из-под контроля. Хёнджин всегда только и делает, что разрушает, если чувствует себя не в состоянии выдержать собственный натиск. В своё время Минхо сделал для него перчатки которые сам же и надевал. Аккуратно, щекоча запястья и совершенно не нежную кожу. Хёнджин сжег их в тот же день, когда он умер. Сначала вместе с Минхо, потом сам, в своей комнате, качаясь, как болванчик, из стороны в сторону. Это не должно было быть чем-то большим, это даже абсурдно звучит! Они идут дальше, огибая магазины, разноцветные прилавки, украшенные ерундой к хэллоуину, шумных детей, которые торопятся по домам, возбужденные экскурсиями. — В какой стране тебе понравилось больше всего? — Ни в какой. Это была чистая правда. Хёнджин почти, то не запоминал все те мелочи о тех местах, где бывал на заданиях. Заучивал наизусть достопримечательности Франции, историю Германии. Но это забывалось, стоило ему вернуться в академию и сдать отчет в канцелярию. Хёнджин помнил моря, океаны, озера. Их шум, как постоянно пахло солью и щеки лизал ветер, баюкал, словно доказывая, что не нужна ему эта работа демона. Что он потерял всё своё время. Хёнджин помнил корабли, прибывающие и уходящие. Помнил смазанные лица людей в которых всегда искал своего ангела. Губы Минхо наверняка сладкие после тыквенного латте. На улице прохладно и его нос становится красным. Чихает. — Будь здоров, — Хёнджин останавливается напротив, ждёт чего-то. Вот только Минхо подвоха не ощущает. Не должен. Ещё есть время отступить. Вот только Хёнджин не хочет больше ждать, даже если ему придется прождать ещё сотню лет прежде чем они вновь встретятся в какой-нибудь из жизней. В той, в которой будет проще. В которой они не будут находиться выше или ниже друг друга. Хёнджин целует слишком быстро. Хочет растянуть момент, потому что это то чего не хватало. Вот только внутри все судорогой сводит и горит, горит. Хёнджин не должен огня бояться. А этот, будто специально пожирает, пока у Минхо вся жизнь перед глазами проносится. Все настоящие поцелуи происходят наедине, когда сталкиваются не только губы, но и души. Хёнджин в слащавую человеческую ерунду не верит. Минхо слишком мало. — Горячий… — задыхается от накативших эмоций. Слишком много на один день. Встреча, разговор, поцелуй, воспоминания. Белые крылья, которые слепят и черная-черная ночь. Хёнджин улыбается тоскливо. Возвращается туда, где его никто не ждёт, как бы смешно это не звучало. Сгорает изнутри, рассыпается пеплом, пока у Минхо фейерверки перед глазами. Если бы ему предложили перемотать время назад лишь бы пережить или не испытывать этот момент вновь, он не задумываясь выбрал бы первое. Потому что так так и должно быть. Минхо не помнит как приходит домой. Как ложится спать, как на следующий день — снова та же улица, та же осень, та же морось, только без взгляда.