Матрешка

Я заметил этого парня, когда после рабочего дня зашел в пропустить стаканчик в бар мотеля. Мне нравилось это место. Отстоящий от города мотель в будние дни был почти пуст, скучающий бармен, он же заправщик, он же администратор, обычно с головой погружался в бои по телевизору, а публика, если и была, состояла из проезжих людей. Они не знали меня, я не знал их, они цедили свою выпивку, каждый погруженный в свои мысли, и всех все устраивало. Но этот парень был совсем не таким. Едва я зашел в полумрак пропахшего старым пивом зала, как почувствовал на себе его цепкий оценивающий взгляд. В ответный мимолетный взгляд я постарался вложить как можно больше отчужденности. Я не был настроен на разговоры, но про него сразу понял, что он раздираем жаждой присесть кому-либо на уши. К сожалению, мой взгляд на него совершенно не подействовал, или он попросту не придал ему значения, и стоило мне устроиться за прочным деревянным столиком в противоположном от него углу, как он не поленился и подошел ко мне, захватив свой едва начатый напиток. После обычных пожиманий рук, он уселся напротив и для начала спросил меня есть ли у меня братья или сестры. Я из вежливости ответил, а он устроился поудобнее, всем своим видом давая понять, что рассказ его будет длинным. Я сдался и приготовился слушать. В конце-концов умение слушать это часть моей работы. И от неё не отмахнешься просто потому, что твой рабочий день окончен. Никогда не питал к своему младшему брату особых чувств. Не был особенно сильно привязан к своему младшему брату. Мне кажется даже к своему псу Хауди я испытывал больше любви, чем к этому нежданному последышу немолодых родителей. Мама и папа, казалось, и сами были в замешательстве сообщая мне эту новость. Мне было тогда уже больше десяти лет, и меня занимали все те вещи, что интересуют любого мальчишку в таком возрасте - мой пес, мой велик, комиксы и мои друзья. Маленький брат существовал где-то на самой периферии моего внимания. Хотя он был тихим и беспроблемным малышом маму полностью поглотили заботы о нем, а мне, как подрастающему и требующему все больше и больше свободы мальчишке, было это даже на руку. Летом я и вовсе был предоставлен самому себе. Я был даже избавлен от участи брать повсюду с собой младшего брата, как некоторые из моих друзей, потому что подрастая, он все равно предпочитал держаться поближе к маме и дому. Он больше любил качели на нашем скучном заднем дворе всей роскоши свободного леса простиравшегося в конце нашей улицы, тишину библиотеки веселому гаму на спортивной площадке. Наши летние семейные путешествия вызывали у него протест и слезы, даже если мы ехали в парк развлечений. В школу он пошел когда я уже переходил в старшие классы и снова мое участие в его жизни было номинальным - учились мы в разных концах города, помогать по учебе ему не приходилось, с ребятами в своей школе он быстро подружился. Обычно в то время наше общение ограничивалось тем, что мы виделись вечером за ужином, иногда я с важным видом спрашивал, не обижают ли его в школе, и иногда в дождливые выходные прогонял с самого удобного места перед большим телевизором в гостиной. Он по-прежнему оставался очень домашним ребенком, ребенком у которого все вполне хорошо. Он учился - нормально, вел себя - нормально, в школе общался - нормально, у него было несколько друзей и маленькие подружки, и учителя относились к нему ожидаемо - нормально. Так незаметно не создавая проблем и не привлекая к себе внимание он рос, пока лет пять назад, в один из своих редких набегов на родительский дом я с удивлением не отметил, что это уже почти совсем взрослый парень, с которым можно обсудить футбол, поиграть в приставку и даже выкурить по сигарете. Я тогда подумал, что может, мы могли бы и подружиться, если бы я бывал дома чаще. Воспользовавшись первой же возможностью свалить из родительского гнезда как можно дальше, я давно уже не появлялся там чаще, чем пару раз в год. В отличии от него, мне, как большинству моих друзей, с детства хотелось вырваться из сонной одури нашего городишки на полный возможностей, жизни и свободы простор больших городов. Он это стремление вовсе не разделял, и иногда я мельком думал, а не вырастет ли из него через сорок лет странный тип живущий в подвале родительского дома? Но присмотревшись, я понимал, что скорее всего он вырастет в такого парня который будет жить на соседней улице, или в соседнем городке в стандартном доме взятом под самые разумные проценты, с милой женой из хорошей семьи, двумя прилизанными детьми и вышколенным золотистым ретривером. Будет каждый день не меньше, чем по часу болтать с мамой по телефону и приезжать каждую пятницу в родительский дом на ужин, являя собой образец идеального сына, мужа и отца. Я думал о том, как я ошибался воображая все это, когда ехал на его похороны. Причина до боли тривиальная - автомобильная авария. Он ехал ночью, не справился с управлением, влетел в бетонное ограждение возле моста и вся возможная долгая и счастливая жизнь с ретривером, детьми и ипотекой прервалась сразу же. Первой моей реакцией, когда я услышал запинающийся голос отца, сообщившего мне эту новость, было - надо что-то делать. Я должен что-то сделать. Но оказалось, что все, что я могу - это приехать на похороны. По счастью, я был не так далеко. Я словно в трансе сел в машину и поехал. К тому же я никогда не любил летать. По приезде меня охватило странное двойственное чувство. Одновременно я был и рад увидеть родителей, но и показать этого не мог в столь трагичных обстоятельствах. Более трагичных для них, глубоко внутри себя я должен был это признать. В том числе и потому, что до меня как-то все не доходило произошедшее, мне все время казалось, что Джой просто куда-то вышел. Может остался в кампусе готовиться к зачетам, или ошивается у кого-то из своих друзей. Стоило чуть отвлечься рассказами о своих делах, тут же ловил себя на желании сказать: "А где Джой?" или " Когда Джой придет?" И тут же ударом под дых приходило слово никогда. Казалось, что родители тоже еще не вполне осознали что случилось. Может и хорошо, что суете всех дел, что должны быть сделаны в таком случае они иногда забывали и то, почему я здесь, и зачем они все это делают - заказывают цветы, оплачивают счета.... Приехав в притихший родительский дом поздно вечером, я провел одну из тех ночей, когда ты вымотанный и усталый ложишься, и пытаешься заснуть, и не можешь, и вконец изможденный борьбой за сон ты встаешь весь разбитый, и оказывается, что уже утро. И пора идти на похороны твоего младшего брата. Только в церкви, увидев его спокойное лицо на бледно голубом атласе я, наконец, почувствовал насколько реально и неотвратимо то, что произошло. На все воспоминания, что связывали нас, раз и навсегда упала тень сожалений и печали. Проглотив ком забивший мне глотку, я отогнал в дальний угол сознания свои переживания, и подумал о том, каково же родителям сейчас. Тем временем наши... или теперь снова только мои?.. родители вели себя как-то странно. Отец, покинув свое место, словно бы угрожающе нависал над кем-то, скромно занявшем крайнее место в последнем ряду, а мама вся превратилась в тревожный слух. Возмутитель спокойствия встал и вышел, лишь темный силуэт промелькнул на фоне двери. Мой мозг зацепился за эту странность, но уточнять было не место и не время. Но позже, когда все желающие выразить соболезнования наводнили родительский дом, сцена повторилась. Отец перехватил какого-то мужчину у входа и недвусмысленно пытался вытолкать его из дома. - Это Дик Эвер, - обеспокоенно пояснила мне мама, - приятель Джоя... Появился тут с год назад. Бродяга и наркоман, сбивал с толку нашего мальчика. Не могу поверить, что он заявился сюда, словно нам нужно сочувствие от.. него! - она воинственно вздернула подбородок, и я счел за лучшее поспешить к отцу. Перепалка возле двери уже шла на повышенных тонах, а друзья и соседи начинали коситься друг на друга не уверенные в том, что нужно предпринять. Я пробирался сквозь присмиревших людей, когда отец вдруг посмотрел на меня так, что я осознал со всей болезненной отчетливостью, и то насколько он постарел за эти годы, и то, как обессилило его внезапное горе. Увидел, что мой всегда сильный и решительный отец теперь нуждается в моей помощи и просит об этом. Что отныне именно я защитник и глава нашей потерпевшей урон семьи. И все, что я сделаю, я сделаю во имя и ради моей семьи и это будет правильно. Я схватил незнакомца в охапку и выволок его из дома на лужайку. Мой собеседник сделал паузу и глотнул из своего стакана, потом поднял на меня взгляд и спросил: - Вам нравятся светлые глаза? - его собственные глаза буравившие меня в упор внимательным взглядом были светло голубыми или, возможно, серыми. В полумраке было невозможно понять точнее. Не понимая, чем вызван его вопрос я пробормотал вежливо, что светлые глаза считаются фотогеничными и многим нравятся. Он продолжал буравить меня взглядом, а потом словно решился на что-то, и продолжил рассказ вызывающим тоном. Мне всегда нравились темные глаза. Чем темнее, чем больше возбуждали. У этого парня, что, не удержался на ногах и теперь смотрел на меня снизу вверх были самые темные глаза, что я когда-либо видел. Даже при ярком солнечном свете они казались черными и лишь едва заметный оттенок переспелой дикой вишни играл дьявольским огнем в глубине. Мы оба молчали. Он поднимался с примятого газона, я пытался дышать после нокаута нанесенного мне этим смоляным взглядом. Из дверей дома за нами никто не последовал, очевидно все удовлетворились тем, что возмутителя спокойствия выставили, и никого не волновало, что будет с ним дальше. - Ты Бретт? - неожиданно спокойно спросил он. - Джой много о тебе говорил. Мне показалось, что он хочет протянуть мне руку. Я был в замешательстве - пока он совсем не отвечал рекомендациям, что дала ему моя мама. Не выглядел бродягой или смутьяном. Джинсы, темная рубашка. Не формальный черный костюм, но все вполне прилично, учитывая случай. Каштановые вьющиеся волосы чуть длиннее, чем одобрил бы консерватор, но ничего криминального. Он стоял передо мной смирно, словно ждал, когда я вынесу ему свой вердикт, только на щеках под загаром угадывался румянец негодования или стыда. Дрожащие пальцы он засунул в карманы и машинально выудил пачку сигарет. Вопросительно посмотрел на меня и я так же молча увлек его туда, где мы бывало раскуривались с Джоем. Угол за гаражом и беседкой, надежно укрывал нас от посторонних глаз. - Тебе сказали кто я? - угрюмо, но все так же спокойно спросил он. - Только то, что ты плохо влиял на моего брата, - ответил я, невольно ловя его ускользающий взгляд. Глаза в опушке длинных черных ресниц, взгляд блуждает, словно ища, на чем бы остановиться и не находит. - Мы с твоим братом год встречались, - и взгляд наконец останавливается на мне. Он смотрит на меня с вызовом, чуть щурясь от сладковатого дыма, ожидая моих слов. Мне сказать словно и нечего. Такого я совсем не ожидал. Мне даже начинает казаться, что парень не в своем уме. - Он не рассказывал родителям о нас. Обещал и не делал. Говорил, что время не подходящее. Для них я просто панк, который сбивал с толку их золотого мальчика... Не знаю, на что я надеялся придя сюда, но я чувствовал, что должен что-то сделать, - он затянулся и замолчал. Странно, но я понимал его, я чувствовал то же. Родители делали что-то, отдавая этим последние знаки привязанности и любви своему сыну, а мы - я и и этот парень, если он говорил правду, были выключены из этого процесса. Его горе и моя печаль не находили выхода. А он даже не мог побеседовать толком ни с кем, кто знал Джоя. Хотя, как оказалось, я, и вся наша семья, тоже его знал не очень хорошо. - Ты должен перестать беспокоить родителей, - он послушно мотнул головой, - не важно что они знали о тебе или о брате, но сейчас точно выдавать им новую информацию. - О том, что он был геем или о том, что у него были серьезные отношения со мной? - он весь подобрался, готовый на этот раз дать мне отпор, если понадобится, но тут же снова обмяк, - я просто... - он поднял на меня подозрительно блестевшие глаза, - Ты можешь прийти на парковку у сувенирного магазина вечером? Я просто расскажу тебе все, а ты сам решишь, правда ли это и стоит ли передавать ее кому-то... Определенно, парню надо было высказаться. Хотя я не думал, что такие мини-поминки хорошая идея, я не смог воспротивится его умоляющему взгляду. Пообещав ему прийти на стоянку к девяти, я вернулся в дом и парой порций поминального пунша вышиб из головы размышления о том, насколько этично хотеть парня своего младшего мертвого брата. Он замолчал и сходил к бару ещё за одной порцией виски, моё же пиво было едва начато, я чувствовал, что мне нужна трезвая голова. Парень явно ждал осуждения, а получив в ответ на свои слова лишь вежливое принятие, немного расслабился. Я чувствовал, что если он и сомневался, стоит ли дальше продолжать рассказ, мое спокойствие его убедило, что мне можно довериться. Когда я уехал в колледж, это было для меня сравнимо с тем, словно я вырвался из тесного загона. Большой город, большие требования, но и большие возможности. Я спал с мальчиками, с девочками, но не придавал всему этому большого значения. Когда пришло время остепенился, я обручился с девушкой, брак с которой даст мне больше возможностей для карьерного роста. Шагая вечером к стоянке я надеялся, что вечерний воздух выветрит из моей головы остатки хмеля и недоумевал, почему же мой брат, даже если он был такой же, как и я, остановил свой выбор на парнях. А вот почему Дик выбрал такое странное место для нашей встречи, я понял, подойдя к закрытому на ночь магазину сувениров, увенчанному пластиковой головой лося. Вид с парковки, находящейся чуть выше нашего городка открывался обширный, и очень хорошо видно было городское кладбище, то самое, что пополнилось сегодня ещё одной могилой. Дик сидел на столе для пикника, поставив ноги на сиденье, на парковке стоял очевидно его минифургон. Я удивлённо указал на него, и он, вынув неизменную сигарету изо рта, удовлетворил моё любопытство. - Я сессионный музыкант, часто езжу на выступления, записи, а моя аппаратура, и барахло не умещается в обычной машине, - он поскучнел и предложил мне косяк, я не отказался. - В моей профессии всё дело... Я его прервал, потому что мне хотелось знать всё с самого начала. Стремясь разобраться в том, как он появился в жизни моего брата, я словно запоздало узнавал Джоя. Раньше у нас не было времени познакомиться поближе, по моей вине, признаю, а теперь было настолько поздно, что этот вечно угашеный парень - единственный способ узнать хоть что-то о пропущенных годах моего брата. - Мы познакомились на концерте. Я несколько раз ловил на себе его взгляд, и видел, что он заинтересован, но когда после выступления подошёл к нему, он очень вежливо, но недвусмысленно отшил меня. И не потому, что я парень, тогда уже многие его друзья по колледжу знали, что он гей. Но мне он прямо сказал, что его абсолютно не интересуют несерьёзные отношения. Я кивнул, тут я узнавал своего брата. В школе он отказывался дружить с девочкой в своём классе, потому что она могла в любой момент уехать навсегда. Он говорил, что не видит смысла узнавать её ближе. Тогда ему было лет семь. - Ему только исполнилось 18, но я тогда решил, что он старше, может из-за роста, вы оба слишком высокие... По мне прокатилось волна дрожи, мне показалось, что это не просто констатация факта. Может так подействовал косяк, дым которого уносил ввысь напряжение этих дней, или сумерки опускающиеся на уютный пейзаж маленького города, или голос моего собеседника, глубокий, но с какими-то умоляющими нотками. Он сидел совсем рядом, устремив свои глазищи в сторону кладбища, его колено иногда касалось моего, и мне вдруг стало так легко и так наплевать на то, к чему всё это приведёт, я просто лёг на стол за его спиной, и молча слушал. - А я поговорив с ним, не мог уже просто взять и уйти. Так он действовал на людей. Все тянулись к нему. Не потому что он страшно красивый, или что то вроде, но была в нём какая то искренняя доброта, причудливо смешанная с вежливой строгостью. Я не смог устоять. Я добивался его очень активно, я начал настоящую осаду, и когда смог ему доказать, что я достоин его доверия, и правда хочу от него чего-то большего, чем разовый секс, он повернулся ко мне. Я похлопал Дика по спине, и попросил без подробностей, он хмыкнул. Руку я не убрал. Он продолжил: - Джой... В нём было столько любви... Мне казалось, что прорвало плотину и меня уносит потоком летней солнечной радости, осветившей всю мою жизнь, весь мир, всего меня. Все внезапно обрело смысл. Вся романтическая ерунда над которой обычно подшучивают - я теперь хотел и ждал всего этого. Совместные завтраки, прогулки за ручки, сердечки в переписке, невозможность прожить и день без него. Все глупые любовные песни обрели смысл и все они были про нас. Он жил в кампусе, а я снимаю конуру с парнями в городе, но виделись мы не просто каждый день, а несколько раз в день. Он со свой свойственной ему обстоятельностью представил меня своим лучшим друзьям, как своего парня, и каждый вечер пятницы принадлежал нам двоим. Но выходные он проводил в родительском доме. Я всё ещё держал руку на его спине, и почувствовал, как он напрягся. Я успокаивающими движениями машинально принялся гладить его широкую спину. - Несколько раз он пропускал из за меня выходные, иногда я приезжал за ним и утаскивал его прошвырнуться по барам прямо с ужина с родителями. Иногда после этого он возвращался домой только утром и от него здорово тащило травой. - Вот почему родители считали, что ты на него плохо влияешь... Его спина совершенно закаменела. - Да, и поэтому тоже... Они не знали, что он гей, не знали, что мы вместе. Сказав одно, Джою пришлось бы сказать и другое, а из-за их отношения ко мне, он медлил. Меня это особо не волновало, я думал, что ему просто надо время. Он был очень привязан к родителям. Ты ведь знаешь что он вместо старшей школы пошел сразу в колледж лишь потому, что хотел помогать людям. Хотел приносить пользу, хотел заботиться о людях, и больше всего о своих родителях. Быть рядом с ними, рядом со своим домом. - Когда он родился, мы переехали в этот дом, побольше. И когда он узнал, что я в детстве жил в другом доме, а потом оставил его, он был так шокирован. Очень жалел меня, и всё время спрашивал, как я пережил это... Мне всегда казалось, хотя я этого и не понимал, что он хотел как можно быстрее отучиться, чтобы быстрее вернуться домой под родительское крыло. - Его очень волновал их возраст, то что они не молодеют. Прости, но он считал, что ты бросил их на его попечение, - я удивленно вытаращился в темнеющее небо, такое никогда не приходило мне в голову, - он и профессию физиотерапевта выбрал потому, что хотел помогать отцу с его болями в спине, - Дик посмотрел на меня через плечо, его глаза были как подступающая ночь - этого ты похоже, тоже не знал? - он склонился надо мной так низко, что я не знал куда смотреть, в его глаза, губы, завиток волос на смуглой шее, в сумерках все расплывалось перед моими глазами. - Странно, я так много о тебе знаю, а ты даже не знал о моем существовании этим утром... Мы разговаривали пару часов, и все это время у меня росло впечатление, что этот город ставший со семи живущими здесь людьми лишь полузабытым воспоминанием для меня, все это время хранил в себе мой живой и влияющий помимо меня настоящего образ. В то время как я годами не вспоминал ни о родителях, ни о брате, они продолжали жить сверяясь с долетавшим до них искаженным эхом моей реальной жизни, руководствуясь какими-то моими словами и поступками совершенными и сказанными так давно, что я и забыл это. После нашего разговора у меня осталось какое-то чувство неудовлетворенности. И не только потому, что я так и не позволил моей руке продвинуться дальше по его спине. Все время, пока он говорил, я чувствовал, что есть еще что-то, нечто, что он вот-вот поведает, но этого так и не случилось. Невысказанное словно зависло между нами в прохладном вечернем воздухе. "Я любил твоего брата, но"... Все мои переживания отошли на второй план перед этим назойливым желанием узнать что же именно Дик так и не сказал мне. Из фильмов и сериалов я знал, что когда один из партнеров погибает, второй человек то и дело винит себя в произошедшем, даже если это обвинение абсурдно. Не досмотрел, не уберег, не был рядом. Подспудно я ждал от Дика таких слов, и то, что он ни разу не высказал ничего подобного породило во мне подозрения. Несомненно, именно это он он должен был сказать после "но". Вот почему он был не просто опечален и подавлен, но встревожен. Я мысленно ругал себя. Я плохо лажу с людьми, трудно схожусь. Определенно из-за меня Дик так и не решился высказать то, что хотел. Тем не менее, смутила ли его моя холодность, или резкость моих слов, но исправить было уже ничего нельзя. Утром, чуть свет, я уезжал обратно. Жалея о том, что поехал сюда на своей машине и не мог теперь просто улететь, я усмехнулся. Стоя на заднем дворе родительского дома, глядя на звезды, я думал о том, что последнее время моя жизнь это ошибка за ошибкой, когда заметил странную тень на газоне. Я обернулся. За нашим домом, по другую сторону шоссе, по лестнице старой водонапорной башни карабкался человек. Башня хотя и считалось достопримечательностью, но не работала и была заброшена уже давно. Иногда в детстве мне снилось, что она падает прямо на наш дом. Деталей не было видно в темноте, но отчего-то я сразу понял, кто лезет на самую высокую площадку нашего города. Увидев шанс переломить ход этой партии с судьбой, я рванул к башне. Подбежав к бетонной площадке у ее подножия, по остаткам сладковатого запаха, я понял, что не ошибся, хотя его машины не было видно. Возможно, он внял моему совету и не сел за руль после всего выкуренного нами за разговором на парковке. Когда-то я, как и многие подростки нашего города, любил забираться на высоту чтобы похвастаться своим бесстрашием, или просто выкурить сигарету. Пятнадцать лет назад любой парень в городе знал как пролезть через хлипкую ограду внутрь, и от дороги вглубь вела заметная тропка. Нынешним подросткам, или не было нужды доказывать свою храбрость, или не хотелось отрываться от телефонов, но теперь тропинка исчезла, лишь следы совсем недавно продиравшегося через траву человека указывали мне путь. Я последовал за ним, через мокрую от вечерней росы поросль, по бетонной площадке испещренной трещинами, к старой, покрытой с хлопьями облупившейся краски лестнице. Я лез выше и выше, молча перебирая руками холодные ступеньки. Наверху на секунду замер. Ветер на высоте был куда более сильный и холодный, чем внизу. Знакомый с детства вид открывшийся с высоты был и знаком до мельчайших деталей, и будто бы не имел ко мне никакого отношения. Мне пришлось обойти металлическую бочку с названием нашего городка на боку, прежде, чем я увидел Дика. Он сидел на перилах, поставив на них одну ногу, опираясь плечом о железную балку. Вторая нога по-детски болталась в дюйме от пола. С другой стороны под ним было 110 футов пустоты и бетонная площадка. У меня перехватило дыхание. Более неустойчивую позу было невозможно придумать. - Привет снова, большой брат, - его голос неуловимо изменился. В нем было спокойствие обреченного человека, принявшего свою участь. - Джой мне часто рассказывал о том, какой вид отсюда. Теперь я вижу, что и правда красиво. Он отвернулся и уставился куда-то на окраины нашего городка. Я было шагнул ближе, инстинктивно протягивая к нему руку, но он резко обернулся, опасно пошатнувшись. - Нет, нет Бретт, стой там, где стоишь, - я все еще не мог вымолвить ни слова, и покорно остановился, - мы не можем отрицать, что между нами существует притяжение, - слабый свет луны падал на его лицо, отчего черные глаза казались еще темнее, как бездонные провалы в бездну безумия, - а нам это вряд ли нужно. - Я бы не стал спать с парнем своего брата, даже если...- наконец обрел я голос. Дик расхохотался, тихо, хрипло и горько. Вот оно, подумал я, сейчас он мне скажет, из-за чего у него врет крышу. - Бывшего парня, братец, бывшего. Я недоуменно моргнул. - Бывшего? Так зачем были все эти твои рассказы о вашей великой любви? - Да потому что это и была великая любовь. Для Джоя. Когда мы только познакомились, он сказал: прежде, чем я буду с тобой, я и ты, мы оба должны быть уверены, что это настоящее, что это навсегда. Он повторял, что не сможет жить, если еще кто-то его предаст и оставит. И я убедил и его, и себя в том, что такого не случится. Вместе и навсегда. И я думал, что это правда. А в тот день я сказал ему другую правду - что с нами все кончено. - Так все это время я тебе сочувствовал, думая, что ты горюешь из-за того, что потерял любимого, который, при этом, вообще-то мой брат, тогда как ты... ты.. сожалел о том, что... - я замолчал, не в силах даже подумать о том, что наконец, стало мне понятно. Почему молодой, здоровый, трезвый парень с исправным автомобилем вдруг въебался на полной скорости в бетонную ограду. - О том, что это я убил его, - полным ледяного спокойствия голосом закончил он мою мысль и уставился куда-то вниз. - Я музыкант, моя жизнь это разъезды, я не могу сидеть на одном месте, в этом я похож на тебя, Бретт. Знаешь, я думал иногда, что нравлюсь ему и потому, что характером немного напоминаю ему тебя, любимого старшего брата. Я зажал уши руками, голова пылала, я не мог слушать этот спокойный голос, но он, начав говорить, хотел высказать все до конца. - Джой был ненормально привязан к дому, он просто не мог колесить со мной по всему свету, а я не мог оставаться в этом чертовом маленьком городишке. Я должен крутиться среди коллег, иначе контракты будут поступать все реже и реже, и в конце-концов я превращусь в жалкого местного музыканта, что играет на выпускных и свадьбах, и живет в трейлере. Или.. или... Я мог бы продолжать ездить по всей стране, месяцами не бывая рядом с Джоем, и изуродовать его жизнь превратив в сплошное подозрение и ожидание. Что я должен был сделать? Какой был выбор, кроме как отпустить его? Я, блять, так сильно его любил... Как оказалось, я смог преодолеть разделявшее нас расстояние одним прыжком. Я встал перед ним, прежде, чем он сказал что-то еще. Наши лица оказались совсем близко, и я замер глядя в его глаза, когда он отпустил перила, и спиной, будто падая в бассейн с бортика, полетел вниз. Я мог бы его схватить и удержать, но не сделал этого. Повинуясь приказу этих смоляных глаз. Мой собеседник замолчал, и какое-то время я ждал продолжения, но поняв, что пауза затягивается, я почему-то спросил очевидную глупость. - Это правда? Он встрепенулся, будто сбрасывая груз с плеч и неприятно усмехнулся. - Нет. Понимаете, тогда бы я не сидел сейчас тут перед вами, а отвечал бы на кучу вопросов в полиции. Нет, я успел ухватить его за куртку и втянуть внутрь ограждения до того, как он потерял равновесие. Я был очень напуган, а под моей ладонью отчаянно колотилось его сердце. Он был очень горячим и очень живым, его глаза притягивали меня, и вдруг мы забыли, кто мы такие и почему валяемся на железном полу тяжело дыша и вцепившись друг в друга. Мы были просто двумя безымянными горячими телами под холодными звездами. Я прижимал его к железному полу и целовал, почти кусая, я был жесток и думал только о себе, но оказалось, что это как раз то, что ему надо, он жадно льнул ко мне повторяя раз за разом: "ты совсем не такой, как он, ты совсем не такой", и я показал ему насколько я не такой. Я, как идиот повторил на этот раз с подозрением в голосе: - Правда? Он внимательно посмотрел на меня: - Странный вы тип. Вы бы предпочли, чтобы я сказал, что на самом деле я толкнул его, когда он сидел на этих идиотских перилах, не в силах докончить задуманное? - Нет, нет, ведь тогда бы вы не сидели здесь, а торчали бы в полиции, - попробовал отшутиться я, повторяя его слова. - Нет, - задумчиво проговорил он, - нет. Если бы после этого я бы подогнал свою машину, подобрал его тело, закинул в багажник, и затем выкинул в реку. У нас, бывает, тонут люди, никого еще не находят раньше, чем через пару недель. Если вообще находят... Такой рассказ вам больше по вкусу? И тут я понял, что должен попрощаться со спокойным вечером. Я допил свое уже теплое пиво одним глотком. - Нет, такой рассказ мне совсем не по вкусу, - встав, я достал бумажник с блестящим значком шерифа и положил между нами на стол, - но вам придется рассказать его еще раз. В участке. Хотя его город оказался не в моей юрисдикции я сделал все, что мог. Но на дознании он все время повторял, что рассказ в баре был лишь глупой выдумкой, что он выдавал желаемое за действительное, а расстался он с Диком Эвер на площадке у магазина, наказав не садиться пьяным и накуренным за руль. В багажнике машины Бретта не нашли никаких частиц, которым там не место. Вот только и Дика Эвер нигде не оказалось, как и его фургона. Но, как мне сказали сонные разжиревшие полицейские в местном управлении, Дик парень взрослый, часто уезжает на пару дней или неделю, рано или поздно объявится, а если и не появится здесь, то объявлять в розыск нет особых причин. Глухо. Бретт чист. С тяжелым сердцем я отпустил его. Все время заключения он был неизменно вежлив, а когда выходил из участка, едва заметно, но ехидно улыбался. Весь вид его говорил о том, что он очень собой доволен. Я был очень собой доволен выходя из участка. Когда я остановился на ночь в том мотеле, и пошел пропустить стаканчик перед сном, скучающий бармен мне сразу сказал что вечером в баре почти никого не бывает. Если только шериф заглянет, мол, вы его сразу узнаете, он наполовину индеец - такой смуглый скуластый мужик с черными глазами... Тогда я и подумал, что если местного шерифа устроит история, которую я расскажу, то и дальше я смогу жить спокойно, уверенный в том, что выкрутился. На деле использовать свой автомобиль мне было ни к чему, я взял фургон Дика, на котором он все же приехал к водонапорной башне, не вняв моему предостережению. Его и загнал в ту самую прореху в ограждении, которую проделал мой брат. Городские службы очень кстати расширили поврежденное ограждение, оперативно убрав все поврежденные части подготавливая съезд к ремонту, а заодно так наследили строительной техникой, что следы фургона ведущие к реке никто бы не заметил. Никто и не заметил. Тело, некогда бывшее Диком Эвер, я вытащил из фургона, оставив водительскую дверь открытой, и отправил в свободное плавание. Речка огибающая наш городок не широкая, но славится своей глубиной и сильными подводными течениями, я с детства помнил, что людей ставших жертвами несчастных случаев на воде, редко удавалось отыскать. Конечно же Дик не падал с высоты. Конечно, я не подталкивал его. Когда я стащил его с этого ограждения, из его глаз выплеснулось безумие затопив нас обоих. Схлынув, этот грязный поток оставил нас распластанными медузами вытащенными на берег, омерзительно протрезвевшими на холодном ветру реальности. С отвращение оттолкнув тяжелое, только что бывшее таким податливым тело, я сел, прислонился спиной к баку и закурил. Дик же принялся хихикать, по прежнему валяясь на полу у моих ног. - Как же Джой обожал тебя... Так часто упоминал тебя, что я начинал ревновать. Бретт то, Бретт се. А Бретт говорит так, а Бретт сделал бы этак. Бретт президент класса, король выпускного бала! Бретт поступил в Йель, Бретт самый молодой успешный юрист в штате, Бретт летает по всему миру, Бретт женится на красивой наследнице. Уверен, что ты в этой своей лакированной жизни и не вспоминал о нем. А он отслеживал твои посты на фейсбуке, публикации о тебе в газетах, и очень хорошо знал тебя, - Дик перестал наконец издавать жуткие хихикающие звуки и встал на четвереньки заглядывая мне в лицо, как большой лохматый бешеный пес, - может, поэтому и не рассказал тебе ни о себе ни обо мне. О, он знал твои вкусы, и знал, что никакие вопросы морали не заставят тебя держать свой хуй в штанах если тебе захочется пустить его в дело. Он знал это и все же любил тебя. Он боготворил тебя, когда был карапузом, а ты его бросил. Ты помнишь, как он накануне твоего отъезда цеплялся за тебя и умолял остаться? Он все мне рассказывал. Ты велел ему прекратить детские капризы. Ему было так плохо, что даже став взрослым двадцатилетним парнем он не мог допустить, чтобы его снова бросили. Просто не представлял, как сможет вновь пережить такую боль, как та, что причинил ему ты! Он шипел эти нелепые обвинения, выплевывал их, словно разъяренный кот. Как же быстро может стать омерзителен тот, кого ты только что хотел. Я оттолкнул его, но он продолжал обвинять меня. - Двуличный сукин сын, теперь, когда Джоя нет, только я знаю тебя лучше всех. И даже лучше твоей богатенькой невесты! Что если бы я просветил ее насчет того, какой ты на самом деле? Что будет с твоей помолвкой? Что будет с твоими родителями, если я им расскажу? Хочешь узнать, каково это, когда тебя бросают все, кого ты любил? А я могу это устроить, что мне теперь терять. Все смешалось в моей голове, бессоная ночь, чувство вины, боль и отвращение, а он продолжал и продолжал кидать в меня колкие обвинения, пока я не сграбастал его так же как утром, и не перекинул этого хохочущего, безумного клоуна через перила. Или все же мы расстались около старого сувенирного магазина и больше никогда не виделись? Какая бы версия событий не нравилась бы мне больше других, на поверхности будет лишь одна, скрывая внутри себя темноту и другие версии, совсем как... матрешка. Странный сувенир из моих деловых поездок, что стоял на моей торпеде, когда я удалялся от полицейского участка и скуластого шерифа с темными глазами. Я оставил ему визитку. Я был бы совсем не против, если бы он как-нибудь позвонил мне, хотя на свою свадьбу я бы его не пригласил, разумеется.