В доме на другой стороне улицы

      Пока Гермиона готовила завтрак, Скай успел научиться выделывать акробатические трюки в воздухе, разбить люстру, обидеться на то, что его не отругали, восхититься тем, как волшебно Драко привел все в порядок, припомнить им обман насчет волшебства и снова обидеться — на этот раз на то, что в полетах придется сделать временный перерыв на завтрак.       — Он переживает, да? — спросила Гермиона, пребывавшая, по-видимому, в легком шоке от скорости смены настроения его сына. И, судя по тону голоса, снова чувствовавшая себя в чем-то виноватой.       — Скай очень испугался вчера, — нехотя пояснил Драко. — Если уж знакомство с магией было неизбежным, стоило начать с чего-то попроще, чем бесчувственный мужчина в нашей кухне.       — Прости, — она опустила голову — еще более виновато.       — Все нормально, Грейнджер, — Драко попытался улыбнуться как можно теплее. Она, в конце концов, спасла его — глупо жалеть о том, что это вышло не идеальным образом. — Могло быть и хуже. Больше всего я боюсь, что он скажет: «Я тоже так хочу!» и того, что будет, когда придется объяснить, что он никогда так не сможет. Но пока… пока Скай относится ко всему этому, как к приключению. Как будто он Аладдин, который отыскал лампу с джинном, и теперь может пожелать, чего хочет. А в роли джинна — угадай кто!       — К сожалению, волшебники не так всемогущи, как джинны в сказках, — краешком губ улыбнулась Гермиона.       — Ну, слава Богу, дворцов и прекрасную принцессу он у меня пока не просил, так что эта часть неприятной правды еще ждет нас впереди, — он картинно закатил глаза.       Драко хотел добавить еще что-нибудь забавное, чтобы разрядить обстановку, но лежавшая на тарелках яичница и золотистый бекон выглядели так аппетитно — и вдобавок так восхитительно пахли, а он был таким голодным, что тут же забыл уже готовую слететь с языка шутку.       — Очень вкусно! — искренне восхитился он, попробовав кусочек. — А прикидывалась, что не умеешь готовить…       — Я не прикидывалась! — тут же запротестовала Гермиона.       — Вопросы глупые задавала…. — продолжал подтрунивать над ней Драко, пряча улыбку.       — Я просто давно ничего не готовила, — она отчего-то смутилась. — Как-то, знаешь, без надобности было… Мы много работали, и в Министерстве в принципе неплохой кафетерий…       Её речь становилась все сбивчивей, все тише — и не сразу до Драко дошло, что она в самом деле смущается. Да нет, не смущается — стыдится! Чего?! Того, что у неё не было необходимости готовить?..       — Грейнджер, с чего ты взяла, что должна оправдываться? — удивленно спросил он. — Я просто хотел сказать, что у тебя все отлично вышло, но, если ты не хочешь готовить, этим могу заниматься я. Мне не впервой, я привык. Только скажи, что ты любишь есть на завтрак.       — Мне в принципе все равно, — она неопределенно пожала плечами и снова отвела взгляд. — Я могу вообще не завтракать, просто вчера как-то не сложилось с обедом, да и с ужином…       Смутная догадка промелькнула в его сознании. Вспыхнула — и исчезла, оставив неприятное то ли воспоминание, то ли подозрение. Вроде ничего особенного — ну мало ли, сколько людей не придают особого значения пище? Но что-то помешало Драко пропустить этот звоночек мимо ушей.       — Грейнджер, что ты любишь есть на завтрак? Это простой вопрос, любой может на него ответить. Например, я люблю большой завтрак с жареными яйцами, беконом, колбасками и всем прочим. Или яйца бенедикт. У меня далеко не всегда есть время или желание это готовить, но я точно знаю, что я люблю. А что любишь ты?       — Я… я не знаю, — растерялась она. — Разве это вообще важно?..       Может быть, и не важно — если об этом говорят как о малозначительном, пустяковом факте. Вот только Гермиона отреагировала на простой вопрос совсем иначе: её зрачки расширились, лицо порозовело, дыхание участилось — все это было похоже на страх; даже панику. Сигнал тревоги в душе Драко стал громче.       — Ладно, попробуем по-другому. Твой любимый напиток?       Её взгляд забегал по сторонам будто в поисках ответа. И вполне ожидаемо наткнулся на стоявшие на столе кружки.       — Ну… кофе?.. — неуверенно выдавила она.       — Какой? — он не позволил ей уклониться от ответа.       — Мне нравится тот, что варишь ты. И еще каппучино, — уже увереннее ответила Гермиона — и явно расслабилась. Как будто нашла правильный ответ на последний вопрос экзаменационного билета. Только Драко вовсе не собирался останавливаться.       — Хорошо, — кивнул он, лихорадочно вспоминая все, что читал или слышал на эту тему. Там было что-то про физические потребности, контакт со своим телом… — Ванна или душ?       — Ну, если времени немного — то душ, — пожала плечами Гермиона, явно довольная тем, что нашла способ ответить на явно неприятные ей вопросы. — А если, например, замерзла…       — Я не спрашиваю, из каких практических соображений ты предпочтешь то или другое, — мотнул головой Драко. — Я спрашиваю: что ты любишь? Что доставляет тебе удовольствие?       — Никогда не думала об этом в таком ключе, — она расширила глаза, изображая удивление — но на самом деле не удивилась, нет. Она лгала — пылающие щеки выдавали её с головой. И, кажется, чего-то боялась.       — Ладно, — он нервно облизнул губы. — Спорт?       — Какой еще спорт, ты издеваешься?! У меня нет на это времени!       А вот и первые ноты агрессии. Дальше можно было не спрашивать — но Драко отчего-то упрямо продолжал, желая убедиться, что ему все это не привиделось.       — А если бы было, то что бы ты выбрала? Плавание? Пробежку? Йогу?       — Понятия не имею, — она поджала губы и плотно переплела руки на груди.       — Допустим, у тебя выдался свободный вечер в одиночестве. И ты хочешь отдохнуть и расслабиться. Что будешь делать?       — Это зависит… да от многого! — вскипела она. — Откуда я знаю?! Вот когда будет, тогда я и придумаю!       Не знает. Не знает.       — Идеальное свидание?       — Я что, должна придумывать его сама?!       — Секс: медленно и нежно или быстро и грубо?       Она смотрела на него широко распахнутыми глазами и открывала и закрывала рот, точно выброшенная на берег рыба. И дело было вовсе не в том, что вопросы оказались крайне бестактны — та Гермиона Грейнджер, что еще жила в его памяти, отбрила бы его, не раздумывая. Та, но не эта. Эта растеряна и напугана — как будто он только что раскрыл её самый грязный, самый постыдный секрет и швырнул на всеобщее обозрение. И ему бы остановиться, перевести дыхание, собраться с мыслями, чтобы не наделать глупостей — но совершенное открытие точно так же оглушило его, лишило такой необходимой осторожности.       — Судя по всему, ты не знаешь даже этого, — мрачно подвел Драко итоги. — Грейнджер, тебе не кажется, что это… как-то неправильно?       Ему не стоило этого говорить: он понял сразу, но было поздно. Лицо Гермионы пошло некрасивыми красными пятнами, глаза опасно заблестели — то ли от гнева, то ли от подступающих слез. И еще до того, как первые слова сорвались с её губ, Драко знал, что будет дальше. Он уже видел это, проходил через это — только находился в тот раз по другую сторону баррикад.       — Не тебе указывать мне, что правильно, а что нет! — высокомерно процедила она. — В моей жизни есть вещи поважнее, чем размышления о сортах кофе или о том, что съесть на завтрак!       — О, например, какие? Твоя потрясающая работа, на которой ты ничего не решаешь и ни на что не влияешь? — огрызнулся он, неприятно задетый прозрачным намеком.       — Во всяком случае, это настоящая работа, а не переводы дешевых книжонок для тех, у кого напрочь отсутствует литературный вкус!..       Этот удар доставил ему странную, извращенную радость. Наконец-то из-под панциря потерянной, старающейся быть удобной для всех девчушки проглянула настоящая Грейнджер — та, что бесстрашно бросила ему в лицо справедливое, но чертовски болезненное обвинение в подкупе на квиддичном поле; та, что давала ему отпор каждый раз, не спуская ни единого слова; та, что не побоялась влепить ему пощечину на глазах его и своих друзей. Та, по которой он так сильно, так отчаянно — и Драко отчетливо осознал это только сейчас — скучал все это время.       — Какое потрясающе глубокое суждение от той, кто со школы ни одной книги в руках не держала!.. — почти с наслаждением выплюнул он.       — Может, это потому, что нам пришлось восстанавливать разрушенный войной мир и фактически строить все заново, пока ты отсиживался сначала у мамы под юбкой, а потом в мире магглов подальше от всего этого дерьма?!       Ауч! Её удары были болезненными — это он тоже очень ясно вспомнил. Но оно того стоило.       — А может, это потому, что ты привыкла вечно строить из себя невесть что, и совсем забыла, каково это — быть, а не казаться?!       — И это говорит мне тот, кто отказался от своей сути, от того, кто он есть, и живет под личиной того, кем он не является?!       — Я делаю это ради своего сына! А ради чего это делаешь ты?! Ради одобрения людей, которым на тебя наплевать?!       Он пересек черту; однако сказанного было уже не вернуть. Гермиона пошатнулась — как от удара; крепко, с усилием, зажмурилась. А потом по щекам потекли слезы — беззвучно, без единого всхлипа. Не каплями — хлынули сплошным потоком, будто дождевая вода. Драко никогда не видел, чтобы кто-то плакал так; и это напугало его до чертиков.       Он попытался извиниться — она не услышала; обхватил её за плечи и встряхнул — она не заметила. Перепробовав все, что пришло в голову, он наконец просто обнял её крепко-крепко и прижал к себе. Гладил по плечам, ласково перебирал спутанные волосы, тихо шептал, что все пройдет, все наладится, все обязательно будет хорошо…       Только сейчас Драко начал понимать, что именно с ней творилось в последние недели. Гермиона вовсе не манипулировала им, не играла его чувствами — она запуталась в своих; потерялась в самой себе, словно в лабиринте; перестала понимать, где заканчивается она, а где начинаются другие. Он знал это, как никто: каково это — быть марионеткой в чужих руках, ориентироваться на свет в чужих глазах, произносить чужие слова, выдавая их за свои, и в какой-то момент забыть, что они — не ты. Ему понадобились годы, чтобы выполоть из своего сознания сорняки, посеянные другими; выдрать их с корнями, чтобы под ними наконец проросло что-то истинное, что-то настоящее — его. Сколько времени понадобится ей?.. Он не знал ответа; но одно знал точно: первый шаг Гермиона делает прямо сейчас. Через слезы и боль — но делает, и не под давлением обстоятельств, не вынужденно — а сама, по своему выбору и своей воле, и это отзывалось в нем бесконечным восхищением силой и храбростью этой такой хрупкой, но такой отважной девушки.       — Это нормально. С тобой все в порядке. И будет в порядке. Через это проходят все — рано или поздно. Справляются. И ты справишься.       — Неправда!.. — отчаянно всхлипнула она в ответ и слабо стукнула кулачком по груди. А потом вжалась в него еще сильнее. — Ты врешь, чтобы… я не знаю, зачем! Все знают, чего хотят! Себя... А я…       — Это только так кажется, — горько усмехнулся Драко. — Никто не признается тебе, не расскажет, что живет не свою жизнь. Что то, что они показывают миру — лишь фасад, за которым клубятся демоны. У каждого свои. И ты не исключение, ты не неправильная, не поломанная — нет. Ты умная, ты сильная, ты нашла в себе силы посмотреть правде в глаза — а значит, обязательно справишься.       — Я не знаю, как… — растерянно прошептала она. — Я ничего не знаю. Ничего не могу. Только и делаю, что плачу…       — Ты поняла, что долгое время жила не так, как тебе хотелось. И это время прошло — его не вернуть, не прожить заново, ничего не исправить. Это нормально — плакать о нем. Не закрывать глаза, не твердить, что ничего этого не было и все было не так, а принять, смириться и отпустить. Чтобы жить дальше.       Она отстранилась и удивленно глянула на него опухшими, покрасневшими от слез — но самыми прекрасными на свете — глазами. Как будто он вдруг заговорил на парселтанге, честное слово!..       — Не напрягайся, это не я придумал, только повторяю, — тихо рассмеялся Драко. — Я тоже проходил через это. Когда наша жизнь наконец наладилась… У меня уже была стабильная работа, я купил дом — в ипотеку, но тем не менее, это был наш, собственный дом, Скай пошел в школу… Я так ждал этого момента! Думал, наконец-то у меня появится свободное время, я смогу отдохнуть, посетить все те места, куда с ребенком не пойдешь, сделаю и то, и это, и вон то… Наконец-то начнется настоящая жизнь!.. Но, когда я впервые отвел Ская в школу, никуда не пошел. Вернулся домой — и просто пролежал на диване до тех пор, пока не пришло время забирать его обратно. Не работал, не занимался домашними делами, не мог делать вообще ничего. Это повторилось на следующий день. И на следующий… Через несколько недель в школьном дворе меня окликнула женщина — школьный психолог. Пригласила на чай. Мы разговорились — поначалу о Скае, а потом… Она стала задавать мне вопросы. Такие простые вопросы, но почему-то я впал в дикое бешенство, наорал на неё и ушел.       — Мерлин, я наговорила тебе таких ужасных вещей… — она поежилась — Я вовсе не думала всего этого!..       — Не нужно… — попытался остановить её Драко.       — Нет, нужно! — запротестовала она. — Я не знаю, откуда все это взялось — ведь я правда так не считаю! Я восхищаюсь тем, что ты сделал для Ская, тем, как многого тебе удалось добиться!.. Ведь это ты — именно ты заставил меня задуматься!..       — Но тебе больно, — озвучил Драко очевидное. — Ты задумалась, но эти мысли причиняют тебе боль. Другим причинить боль проще, чем терпеть собственную. Я тоже так делал. Я не сержусь на тебя. Я понимаю.       — И что же мне теперь делать? — растерянно спросила она и шмыгнула носом. Это было чертовски мило, и он едва сдержал улыбку.       — Ничего, — Драко пожал плечами и обнял её чуть крепче. — Жить.       — Как раньше?..       — Ты уже не сможешь жить, как раньше. Ты уже увидела все это — обратно не развидеть. Ты будешь задавать себе вопросы, искать на них ответы, ошибаться и снова искать… Но это очень многое изменит.       — А для тебя изменило? — с надеждой спросила Гермиона. И Драко соврал бы — если бы ей стало легче; но сейчас любая ложь, любое умолчание были бы только во вред.       — Ну, как посмотреть, — усмехнулся он. — Внешне все осталось почти так же, как и было, но… Я стал иначе ко всему относиться. Перестал жить так, будто тащу непосильный груз или расплачиваюсь за грехи. Или жду чего-то, какого-то момента, когда станет легче и начнется настоящая жизнь. Научился находить удовольствие в чашке кофе с утра. Интересном фильме вечером. Красивой растерянной девушке, которая взяла обыкновение заявляться в любое время суток и переворачивать мою жизнь с ног на голову.       Она виновато понурила голову.       — Прости меня за это…       — Боже, если ты еще хоть раз извинишься, я заткну тебе рот!..       Сказал — и только потом сообразил, насколько двусмысленно это прозвучало. И, судя по лукавой искорке, вспыхнувшей в глазах Гермионы, она тоже это поняла.       Она закусила губу и опустила ресницы.       — Изви…       Ну нет, он не такой простак, чтобы вот так попасться! Быстрым и точным движением Драко закрыл ей рот ладонью — сделал ровно то, что обещал. И чуть не расхохотался, увидев её обиженный, полный недоумения взгляд.       Вот только он совсем не ожидал, что в следующее мгновение этот взгляд станет совсем иным — вызывающим, дерзким, острым, как бритва. И губы коснутся его ладони — такой чувствительной, такой обнаженной. Тело прошил электрический разряд; по коже рассыпались мурашки. И несмотря на то, что ощущения — жар её дыхания, влажная мягкость губ, нежное, как шелк, скольжение — были реальными, мозг отказывался верить в то, что это происходит на самом деле.       — Что ты делаешь?.. — тихо спросил он.       Ответ выбил весь воздух из легких.       — То, что хочу.       Она больше не сомневалась. Не искала судорожно ответов — и смотрела так, будто нашла их все. Смотрела прямо на него.       — И… — дыхания не хватало, из горла выходил лишь свистящий хрип. — Чего еще ты хочешь?..       Она протянула руку, коснулась подушечкой пальца его губ — как будто желая попробовать, проверить, убедиться. Другой рукой скользнула к шее, очертила контуры позвонков, зарылась пальцами в волосы. Ни скромности. Ни робости. Одна лишь уверенность и желание — затягивающее, поглощающее; он видел отражение себя в её глазах. Сейчас они наконец-то были на равных, и это пьянило сильнее любого алкоголя. Сейчас она была — для него; а он... он готов был отдать все, о чем бы ни попросила.       Его рука все еще лежала на её спине, её — бродила в его волосах: грудью он чувствовал её дыхание, мягкость и жар её тела; и влажные, полураскрытые губы были все ближе...               И тут он заметил движение на периферии затуманенного зрения.       — Пап, а вы уже позавтракали?