For I never saw true beauty till this night

      — Мы с тобой отброшены на свалку веков, Уильям. У нас больше нет того былого величия, коим мы с тобой боролись друг с другом. Ты слаб, я тоже.       — Нет, Пьер! — зелёные глаза, которые так давно стали родными Пьеру, горели красным пламенем.       — Да, — мягко отвечает Пьер, наклоняясь к Уильяму.       Он знает его как себя самого, может быть, даже лучше. И то, как сильно Уильям дорожил властью и своим мировым влиянием на все страны. И как ему больно это всё терять.       — Пока ты ждал того, что Москва вступит в войну с Третьим Рейхом, то не замечал, как из твоих рук сыпется власть. Она падает в руки нашего с тобой давнего друга Джеймса.       — Я уничтожу их. Всех!       Пьер мягко улыбается.       — Да, my darling. Конечно.       Врать Уильяму Пьер научился уже давно. Века, пройденные плечом к плечу, давно уже сделали из Пьера такого же опытного игрока. И пусть Уильям привык играться с миром, запускать корабли по всему свету, завоёвывая всё новые земли, Пьер привык делать всё молча. Понимание, что для того, чтобы удерживать влияние во всей Европе, ему не нужно вырывать из раза в раз победу у других стран, пришло только сравнительно недавно. Ведь если Уильям будет бороться в одиночку, то Пьер, стоящий у него за спиной, всегда будет рядом. Вот так и действует влияние и правило «разделяй и властвуй». Пока Уильям будет порабощать весь мир, то не заметит, как сам окажется в клетке, сотканной Пьером.       — Конечно, ты поставишь их всех на колени. Вот только нужно потерпеть век, другой, а потом всё снова вернётся на круги своя.       — Терпеть унижения от бывших рабов? — сквозь зубы шипит Уильям. В ответ Пьер оглаживает его шею, которую когда-то сжимали римляне.       — Нет, конечно, нет. Ты же так долго их добивался, да и они не смогут без тебя.       Пьер развязывает галстук на шее Уильяма, завязанный утром, когда он покинул его ради собрания парламента.       — Твоё влияние в колониях неоспоримо, но дай им видимость свободы, позволь почувствовать себя суверенными. Дай им то, чего они хотят, а потом заберёшь.       Ловкие пальцы Пьера развязывают петличку на шее дьявола, которому придётся уступить перед мировыми изменениями.       — Придёт время, и Москва падёт, не выдержав внутренних противоречий, а за ним и Джеймс. Империи рушатся, поэтому позволь этому процессу стать естественным вновь.       — Я приду на разрушенное поле и заберу всё, — кивает Уильям.       Пьер хмыкает. Да, а за ним придёт и он сам, забрав властителя всего мира. И тогда Пьер сам станет мировым гегемоном, а остальные даже не поймут этого.       — Да, mon cher, — выдыхает Пьер Уильяму в губы.       — Они все падут к моим ногам.       — Иначе быть не может.       — Je veux que tu sois avec moi en ce moment, — говорит ему Уильям, и Пьер замирает.       Уильям презирал французский язык столетиями. Они общались каждый на своём, но понимали друг друга. И только в моменты истинно важные позволяли себе сказать что-то на языке другого. Пьер делал это чаще, а Уильям — почти никогда.       — I will wait for this moment, — отвечает Пьер, чувствуя мягкие пальцы Уильяма на своей талии.       — С тобой века краше, Пьер.       — С тобой века веселее, Уильям.       Уильям улыбается, его морщинки на лбу разглаживаются, а напряжённый вид исчезает. Нет никого краше, чем он.       Пьер с молчаливого согласия снимает очки с Уильяма, разглядывая глубокие, тягучие и властные глаза Лондона. Пьер часто думал о том, как же выглядел старый Лондиум, что появился таким красивым воплощением. Был ли он полон елей, что отражались в глазах Уильяма сейчас? Или красота его глаз появилась из-за глубины характера, что являлся перед Пьером даже сейчас.       — Не ищи там ответа, Пьер. Никогда не найдёшь, — мягко произносит Уильям, поглаживая родинку у глаза.       — Меня это не волнует.       Но Уильям не слышит, он наклоняется к его щеке и целует почти у глаза.       — Изучение менталитета колоний дало мне много знаний для управления ими и понимания, но есть там то, что относится и к тебе, — говорит Уильям, продолжая мягко водить губами по щеке Пьера.       — Что же это? — улыбаясь, спрашивает Пьер. Он не ждёт чего-то милого или того, что могло бы рассказать о чувствах Уильяма. Знает, что Лондон не такой, и ему легче выразить красоту в сравнении или одной из его глупых идиом.       — В Японии считается, что родинка под глазом — символ несчастья и слёз, — мерный голос Уильяма только добавляет красоты к его словам. — Но в Китае это символ божественной красоты.       Пьер замирает, такого он уж точно не ждал. Слова, безусловно, приятны, но так неожиданны.       — И что из этого ты считаешь подлинным?       — И то, и то.       Пьер не может сдержать улыбки. Это всё ему так незнакомо и приятно. Такой Уильям может быть даже прекраснее, чем тот, что правит всем миром.       — По твоему я несчастен? — весело улыбаясь, говорит Пьер.       — В данный момент — нет, но я знаю, что ты не рад своей жизни, — Пьер удивлённо приподнимает тонкие брови. — Ты бы хотел жить по-другому.       — Разве?       Уильям мягко сжимает его ладони, а потом кладёт голову на его плечо. Он так прекрасен сейчас для Пьера, что хочется застыть в этом моменте.       — Ты бы хотел спокойной жизни, Пьер. Сам же говорил в семнадцатом веке, я помню.       — Помнишь? — удивлённо спрашивает Пьер, поглаживая светлые волосы. У Уильяма они, наверное, от солнца, что освещает его страну вот уже много веков.       — Я помню всё, что ты говорил. И не только ты, но и другие.       — Лучше бы последнего ты не говорил, — пытается отшутиться Пьер, но тепло в груди не даёт ему в полной мере сделать вид, что он не рад этим словам.       — Может быть, это время, пока я... — пальцы, которыми Уильям поглаживает ладони Пьера, вздрагивают. Пьер сжимает их, заставляя его почувствовать новую волну спокойствия, — буду слаб, стоит провести где-нибудь на острове Уайт.       — Там же скончалась Виктория.       — Виктория никогда не умирала, она всегда будет у Англии.       Пьер хмыкает. Уильям ничего другого сказать и не мог. Вместо ответа Пьер аккуратно приподнимает его голову, внимательно вглядывается ему в глаза, а затем осторожно целует.       Возможно даже хорошо, что Британская Империя потеряла былое величие. За всё время её существования Уильям ни разу не был столь мягок в руках Пьера, он не говорил так просто, будто они не враги, а простые любовники. Уильям в Империи был другим. Но кажется, что Пьеру больше по душе мягкий и родной Уильям.       Нежные губы двигаются осторожно, растягивая каждое движение, вкладывая смысл в каждое прикосновение. Пьер открывает глаза и видит, как подрагивают ресницы Уильяма, как его волосы спадают на лоб, делая его моложе. На секунду он отстраняется от мягких губ Уильяма, которыми он говорил Пьеру столько ужасных и жестоких вещей.       — Что на этот раз? — немного раздражённо говорит Уильям.       — Did my heart love till now? forswear it, sight! For I never saw true beauty till this night.       — Я так и знал, что Шекспир тебе нравится, — улыбаясь, произносит Уильям.       — Нет, ты меня сам заставлял его учить, когда я проиграл тебе в очередной войне, — чуть морщась оттого, что Уильям ничего не понял, недовольно произносит Пьер.       — Да, верно.       Уильям тянет Пьера на кровать, а когда спотыкается, то сам падает спиной на заправленную постель. Пьер нависает сверху, припадая губами к шее Уильяма. Она у него мягкая и худая, хотя держит на себе такую умную голову.       Пьер чувствует, как подрагивает кадык Уильяма от невысказанных слов, которые пристало говорить в такие моменты, но Уильям привык молчать и топить в себе любые чувства и эмоции.       — Пьер... — чувствуя, как Де Сенье немного прикусывает его шею, сипло произносит Уильям. — Ты всё понимаешь, — он запинается после очередного укуса, — и этим очень ценен для меня.       Оставляя засосы на шее Уильяма, Пьер улыбается. Да, он действительно знает всё об Уильяме, и Уильям это понимает.       Пьер тянется к пуговицам на белой рубашке Уильяма, расстёгивает их, а затем стягивает с его тела рубашку. Открывается вид на старые шрамы, которые живут на теле и в голове Уильяма уже сотни лет. И Пьер помнит, что шрамы, которые остаются на теле воплощения города, значат, что он ещё не отпустил те события.       — Когда они заживут? — спрашивает Пьер.       — Кажется, что никогда, — на выдохе произносит Уильям.       Пьер кивает, но всё внутри желает приласкать каждый рубец, каждую царапинку, чтобы Уильям забыл о боли. Он проводит тёплыми пальцами по холодной коже Уильяма, вызывая у него мурашки по всему телу. Мягко проходит по шрамам, оглаживая рваную кожу, а затем прислоняясь к ней губами. Пьер знает, что это то, чего желает Уильям, всегда желал.       С губ Уильяма срывает вздох, а затем он закрывает рот рукой. Пусть это не первая близость у них, когда Пьер ласкает старые шрамы, но каждый раз, как впервые. И реакция у Уильяма всегда трепетная.       — Они не заживут, Уильям, пока ты даришь им силу над собой. Ты раб этих воспоминаний.       — Я не раб.       Уильяму больно слышать такое, хоть он знает, что Пьер прав. Быть рабом для Уильяма равно стать одним из тех разменных жизней, которые он использует для достижения целей. Всю жизнь Уильям бежит от этой своей слабости, но напоминания всегда с ним.       — Ты раб, Уильям. Раб самого себя.       В подтверждение своих слов Пьер давит на давно зажившие шрамы, и Уильям выгибается от фантомной боли. Он сжимает зубы, пальцы рук и ног, но не издаёт ни звука.       — Я не раб, — цедит сквозь зубы Уильям.       Пьер вздыхает. Видимо, не сегодня.       Де Сенье снова припадает губам Уильяма, переключая всё внимание на себя. И Уильям не противится, он с радостью поддаётся, позволяет стянуть с себя брюки, а затем и нижнее бельё. Помогает Пьеру самому раздеться, пытаясь перетянуть инициативу на себя, но Пьер не даёт.       — Я умру, но не признаю этого, — сквозь поцелуи говорит Уильям. Пьер кивает.       — Когда-то придётся признать.       — Jamais, — шипит Уильям, когда ловкие пальцы Пьера уже растягивают его.       Руки на плечах Пьера сжимаются, когда Париж добавляет ещё один палец.       — Есть два пути избавить тебя от страдания: быстрая смерть и продолжительная любовь, — последнее слово Пьер произносит на английском, чем вызывает у Уильяма вздох удовольствия.       — Прошу, только не упоминай этих немцев сейчас, — умоляюще просит Уильям, и Пьер просто не может ему отказать.       Новый поцелуй заполняет тишину, а ловкие руки Пьера оглаживают стройное тело Уильяма. Ему по-настоящему приятно доставлять ему столько удовольствия, ведь всё-таки у них в паре чаще всего именно Уильям доминирует.       Входит в Уильяма Пьер мягко, проскальзывая членом по стенкам, заставляя его сжать зубы до дрожи в коленках. Когда Пьер останавливается, чтобы перевести дыхание, то Лондон со свистом облегчённо выдыхает.       Первый толчок вызывает у Пьера желание упасть в холодное море, чтобы остудить своё тело. Его щёки горят, а руки дрожат. Откровенный разговор между ними ли виновник такой реакции или простая жажда тела, Пьер не знает.       Уильяму тяжело дышать, он изморён долгой работой в парламенте, а потом и гневом. Его руки соскальзывают с плеч Пьера, норовя упасть, но Пьер придерживает их.       Долгая жизнь бок о бок часто приносила несчастья и печаль, но такие моменты стоят дороже любых богатств. Полное единение их тел и души важнее любой победы в войне, где они по разные стороны.       Толчки становятся всё чаще и размашистей, Пьер двигается быстрее, ловя руки Уильяма. Он утыкается ему в шею, заставляя Лондон дышать быстрее от неприятных укусов в шею. И он бы оторвал жадные зубы Пьера от своей белой и чистой шеи, но сил нет.       — Прекрати, — выдыхает Уильям, но Пьер лишь сильнее двигается, заставляя забыть о боли и погрузится в исступлённое удовольствие.       Из раза в раз Уильям убегал от Пьера к другим, но всегда возвращается, потому что более его никто так не поймёт. Никто не станет беспокоиться, подумав, что Уильям сам потащит всё на своих плечах. А Пьер заботится: из раза в раз не перестаёт вспоминать об Уильяме.       И это достойно всего. Может быть, даже признания, что Уильям действительно раб. Вот только раб в руках Пьера.       Шлепки тел друг о друга заполняют комнату, а дыхание лишь делается тяжелее. Уильям балансирует на грани, крепко хватаясь за Пьера руками. А Де Сенье впивается в раскрытые от удовольствия губы Уильяма, вдыхая его стоны.       Несколько толчков, и Уильям мычит от удовольствия, утягивая Пьера с собой. Они сбито дышат, ощущая непривычное спокойствие. Хотя и хочется закрыть окно, через которое проникает ветер с Темзы, но тишина эта настолько дорога, что рушить её не хочется.       Пьер просовывает ладони под спину Уильяма, прижимаясь к нему сильнее, слушает биение его сердца, которое, кажется, вот-вот выпрыгнет из грудной клетки.       — Так сильно понравилось? — привставая на локтях, спрашивает Пьер.       Уильям лежит с закрытыми глазами, и только подрагивающие ресницы и стук его сердца говорят о том, что он жив. Лондону кажется, что таким живым он ещё ни разу не был.       На вопрос Уильям не отвечает, продолжая хранить тишину. Смотрит на Пьера, замечая кудрявую прядку волос, что упала на лоб, а затем заправляет её Пьеру за ухо.       — Мне нравится, когда ты молчишь, — укладываясь на его груди, шутливо говорит Пьер. — Так от тебя больше пользы и меньше раздражающих фактов.       — Тебе на самом деле они нравятся, просто ты не хочешь это признавать. По твоим словам, тебе и Шекспир не нравится, а сам его процитировал.       — Я же объяснил, — Пьер закатывает глаза, но не перестаёт улыбаться.       — Мне он нравится.       — И чем же?       — Потому что я могу выразить свои чувства, но не своими словами.       — Тогда скажи же.       — My love is strengthened, though more weak in seeming; I love not less, though less the show appear.       И Уильям улыбается, на его губах патока, которую Пьер с радостью попробует вновь.