Призрачность

Ты призрак. Когда-то ты был студентом этого престижного учебного заведения. Но пришла война и обменяла твою жизнь на мир — так ты стал призраком. Возможно, тебя можно было бы назвать вечным студентом, ведь тебя, будто недозрелый плод, слишком рано сорвали с дерева живых и навсегда заперли в стенах альма-матер. Ты блуждаешь — тень, окутанная тенями, — не ощущая покоя в своем новом бесконечном существовании. Ты не жаждешь явить себя миру, ты призрачный наблюдатель, живущий за счет израненных войной, но уцелевших душ. Ты паришь — прозрачная, хрупкая, призрачная сущность, — не ведая преград. Вот только тебе некуда идти. Когда война заканчивается — эти первые несколько мгновений, — ты погружаешься в новое, иное состояние, и ничего не чувствуешь. Ты понимаешь царящее вокруг ликование — ты этого ожидал, — но при первых победных криках тебя не охватывает трепет. Нет ни прилива адреналина, ни волны облегчения. Ты не испытываешь ностальгии и не плачешь при виде замка, восстающего из руин. Когда на твоих глазах камни складываются обратно в стены, а стены — в классы и общие гостиные, твою грудь не терзает боль. Но ты видишь, как оставшихся в живых наполняют эти — разные — эмоции, и ты тоже хочешь их ощутить. Ты наблюдаешь, как люди изнемогают от жары в лето после войны, лето катарсиса. Но ты, как и всегда, статичен и больше не подвластен температурным изменениям. Когда дни по мере приближения осени становятся прохладнее, ты начинаешь осознавать скоротечность будней, и то, как быстро рассветы сменяются закатами, в то время как твоя статичность, неспособность испытывать ощущения остается неизменна. Ты избегаешь часов и календарей — любых напоминаний о том, что время бежит без оглядки на тебя. Но ты ничего не можешь поделать с наступившим первым сентября и тем, что сонный, едва восстановленный замок внезапно становится шумным центром воссоединения — местом воскресшей надежды — в звенящем воздухе ранней осени. Ты видишь их прямо в вестибюле, только что сошедших с Хогвартс-экспресса и слоняющихся туда-сюда вместе со многими другими. Не существует никакого протокола поведения, никакого прецедента для студентов, возвращающихся на восьмой год обучения — для тех, кого обстоятельства вынудили закончить свой учебный год досрочно. Тебя эти обстоятельства и вовсе прикончили. — Должен был догадаться, что ты вернешься. — Полуоскорбление, брошенное, когда она проходит мимо него, устроившегося у геральдического щита — слишком близко к твоему наблюдательному посту. Ты знаешь его голос, знаешь, как тот звучит, когда он говорит то, что действительно имеет в виду. Это не тот случай. Он сказал это на автомате. Он проводит рукой по своим белокурым волосам, позволяя сумке с книгами упасть на пол. Она игнорирует его, возможно, даже не слышит. Он выдыхает. Его поза меняется, он переносит вес с одной ноги на другую. Погружаясь в тень вместе с тобой, он тоже наблюдает за ней. Она знаменита. Героиня войны. Вот только, похоже, она не упивается своей победой. Скорее, она выглядит уставшей; она выглядит встревоженной; она выглядит так, будто при виде призрака может свалиться в обморок, поэтому ты остаешься вне поля ее зрения. Она грызет ногти, пока ждет. Пока он ждет. Пока ты ждешь. Студенты начинают проходить в Большой Зал. Но она не двигается. Он не двигается. Вы не двигаетесь. — Грейнджер, — зовет он ее из своей тени, когда не остается никого, кроме тебя и других многочисленных призраков, витающих вокруг — кажется, замок на пределе своей вместимости бесплотных тел. Она резко поворачивается — ее кудри вихрем поворачиваются следом, — и часто моргает, как будто забыла, что она здесь не одна. В замке, наполненном призраками, она никогда не будет одна. Он выходит из своей тени. По другую сторону геральдического щита тебе виден только его профиль: его челюсти открываются и закрываются, линия заостренного подбородка двигается вверх и вниз, намекая на слова, которые должны быть произнесены, но остаются не сказаны. — Я… — выдавливает он. Она вздрагивает. Его челюсти снова смыкаются. Он пытается еще раз. — Я… — С того места, где ты находишься, ты слышишь, как он с щелчком стискивает зубы. Наступает неловкая пауза. Напряжение нарастает. И наконец: — Я рад, что ты смогла, Грейнджер. И он проходит мимо нее, чуть толкая плечом. Она отступает и прерывисто дышит. Но когда она смотрит ему вслед, наблюдая, как он входит в Большой Зал с прямой спиной — излучающий уверенность, взятую из ниоткуда (полезный навык), — что-то в ее лице смягчается, ее поза расслабляется. *** За два месяца они не обменялись ни словом. Ты знаешь это, потому что наблюдаешь. Ты много времени проводишь в наблюдениях — не только за ними, но часто именно за ними. Они интересные. Странные. Живые символы войны, вынужденные во имя образования соседствовать в священных залах храма науки. Она сама решила вернуться и завершить свое обучение. Ему же был дан выбор: Хогвартс или домашний арест. Еще недавно находившиеся по разные стороны, теперь они снова делят классы, коридоры, столовую. И за два месяца они не обменялись ни словом. Но однажды, когда праздник в честь Хэллоуина подходит к концу, он находит ее. (Она часто сидит в одиночестве, уткнувшись носом в книгу, ни на шаг не отклоняющаяся от цели своего возвращения на дополнительный год обучения.) Она ждет, пока ее друзья уйдут — в другие компании или другие места в замке, — чтобы достать чтение, заготовленное на этот вечер. Кажется, она довольна тем, что оказалась в конце ряда длинных столов, и ее не беспокоит жутковатое оранжевое свечение, исходящее от парящих тыкв-фонарей. Оранжевое свечение делает его кожу менее бледной, когда он садится на скамейку напротив нее. Ты видишь, как она на мгновение поднимает глаза, прежде чем тут же отвести взгляд и снова уставиться в книгу. Он барабанит пальцами по столу. Ты не можешь разглядеть выражение его лица, поэтому плывешь, скрытый декоративными котлами и зачарованным туманом. Они оба смотрят вниз: она — в книгу, он — на столешницу. Твоя призрачная грудь наполняется каким-то квазичувством. Эхом ожидания, мелькнувшего интереса. Туман помогает скрыть тебя, одного из множества призраков, обитающих в тенях замках. Во всем виноваты войны: они населяют темные места заблудшими душами, застрявшими между мирами. Но среди здешних обитателей также довольно много призраков отшумевших эпох — в эту ночь они открыто празднуют и общаются. Ты пока не готов присоединиться к ним. Ты не хочешь наткнуться на испуганные взгляды, признающие тебя одним из них. Ты не готов быть увиденным, не так: уже не живым, но обитающим среди живых. Они очень долго молчат. Ты наблюдаешь, как его пальцы барабанят по деревянному столу, то ускоряя, то замедляя темп. Она игнорирует его, продолжая делать вид, что читает книгу, но ее плечи напряжены — она вся натянута как струна. Она ждет. Ты тоже. Странно. И возможно, тебе видится это по-другому, потому что тебе теперь все видится по-другому в этом паутинном существовании. Но то, что должно выглядеть как враждебность, как ярость, раскалывающая между ними древесину стола, больше похоже на смирение, освобождение. Он снова поднимает глаза и на этот раз не отводит взгляд. Ты смотришь на него, а он наблюдает за ней, уткнувшейся носом в книгу. Он не кажется злым, а, скорее, любопытным и настороженным. В нем будто что-то заперто и пытается вырваться на свободу. Ты ловишь момент, когда она замечает его взгляд, потому что ее глаза перестают двигаться и больше не сканируют страницы слева направо, сверху вниз. Она крепче сжимает края книги, ее плечи еще больше сгорбливаются. Она встряхивает головой, и на мгновение ее волосы падают завесой, закрывая ее профиль, и все, что ты можешь видеть — это выражение его лица: напряженное и почти болезненное. Как будто все, о чем он молчит или пытается сказать, застряло где-то в его горле и отказывается сдвинуться с места. Его рот приоткрывается. Она заправляет волосы за ухо. И на мгновение ты задаешься вопросом, не слишком ли ты далеко и поэтому не слышишь слова. Но нет, ты очень близко. Они сидят в конце длинного стола, а ты слоняешься в тени рядом. Его рот закрывается, так и не образовав никаких звуков, не произнеся ни единого слова. Она поднимает глаза и встречает его взгляд. — Это праздник, Грейнджер. Не можешь перестать быть заучкой хотя бы на один вечер, да? — На его лице мгновенно отражается сожаление, челюсти стиснуты. Она не выглядит обиженной, скорее, как человек, почти испытавший облегчение. Ее плечи расправлены, спина прямая. Она перестает притворяться, что читает. Его выделяющийся с твоего ракурса кадык заметно дергается, когда он сглатывает, все еще хмуро смотря на нее — видимый признак волнения. Он разжимает челюсти и предпринимает еще попытку: — Я… На этот раз ты почти не слышишь его, настолько тих его голос. Ее голова наклоняется, в ее чертах сквозит неподдельное любопытство. Ты чувствуешь то же самое. Его пальцы агрессивно барабанят по столешнице, и ты почти можешь представить их барабанный бой в своей груди, словно воспоминание о сердцебиении. Он отважно пытается еще раз. — Я так… — Его рот захлопывается, как и раньше. Его кожа теперь выглядит бледно даже под теплым оранжевым свечением тыкв-фонарей. Он внезапно встает, задевая бедром стол, отчего тот трясется вместе со стоящими на нем кубками. Он перешагивает через скамейку, его ноздри раздуваются в огромном, сдавленном выдохе. Его челюсти выглядит так, будто их заклинило. Она смотрит ему вслед, как и два месяца назад, когда он в последний раз пытался ей это сказать, но и тогда не знал как. Однако на этот раз выражение ее лица смягчается. Черты лица пронизывают нити любопытства, сверкая сплетенными узорами на большом гобелене понимания. Тебе бы хотелось знать то, что знает она. Но ты из своей тени можешь только догадываться. *** Ты задаешься вопросом, здорóво ли это наблюдать за людьми с таким болезненным любопытством. Но что еще делать в замке, полном интересных, сломленных людей, которые пытаются собрать себя воедино, пока получают образование? Наблюдательность — твой единственный союзник против скучной вечности. Но нельзя, нельзя всерьез задумываться о вечности. Иначе голова пойдет кругом. Ты начинаешь паниковать. Подобные мысли напоминают о твоем месте вне времени в меняющемся вокруг тебя мире. Возможно, самое нездоровое в твоих наблюдениях заключается в том, что ты постепенно фокусируешься только на них двоих. В начале ноября ты становишься свидетелем, как она читает совиную почту, положившую конец ее отношениям на расстоянии, о наличии которых ты даже не подозревал. В начале декабря ты наблюдаешь, как он, получив послание матери, разносит Бомбардой свою кровать. Он оставляет раскрытый пергамент на столе, и ты заглядываешь в него при лунном свете, дрейфуя между каменными стенами и представлениями о личном пространстве. Его мать настаивает, чтобы он остался на праздники в школе: опустевшее поместье и отец в Азкабане — не лучшее время для визита домой. К Рождеству замок по большей части опустел, за исключением душ, привязанных к этому месту (вроде тебя), и тех, кто остался здесь добровольно (вроде них). Ее ты находишь первой. Она надежная и предсказуемая. После завтрака она идет знакомой дорогой в библиотеку, где ты ее и застаешь. Ты исследуешь полки, которые находились за пределами твоей досягаемости, когда на тебя еще действовали законы гравитации. Кто знал, что столько интересных книг, столько знаний пылилось здесь все это время? Она занимается до обеда, как это обычно бывает в дни, свободные от учебы, но что-то в ее поведении не так — ты достаточно наблюдал за ней, чтобы это распознать. Она постоянно переключается между книгами и разными предметами, ей трудно сосредоточиться. Она снова грызет ногти: нервная, праздная привычка, которая обостряется накануне дедлайнов или когда накопившийся стресс начинает выплескиваться наружу. Ты следуешь за ней, когда она наконец складывает книги в сумку и выходит из библиотеки. Ты ожидаешь, что она пойдет на обед, но она проходит прямо через вестибюль и останавливается у дверей, ведущих на территорию школы. Она достает шарф, перчатки, трансфигурирует туфли в сапоги и даже надевает шапку. В следующий момент она уже снаружи, и снег скрипит под ее подошвами. Ты замираешь у дверей. Ты никогда раньше не пробовал выбираться за пределы замка. Ты думал об этом, иногда был одержим этой идеей, но никогда по-настоящему не хотел узнать границы своего нового вечного дома. Если они распространяются только на внешние каменные стены, то ты не хочешь этого знать. Скорее всего, ты больше не почувствуешь свежесть воздуха, и это ощущение останется только в воспоминаниях, которые ты не хочешь утратить. Так что ты не собираешься этого делать. Но затем, когда тебе кажется, что прошло ужасно много времени (на самом деле, всего пять минут, если верить огромным часам, которых ты пытаешься избегать), ты видишь и его тоже. Ты растворяешься в тени, наблюдая, как он спорит сам с собой, стоя у дверей Большого Зала. Его голова откидывается назад, к потолку, прежде чем он качает ею. Он выглядит лучше, чем на Хэллоуин, когда он выглядел лучше, чем первого сентября. Его кожа обрела хоть какие-то краски, хотя по-прежнему все еще бледная: светлая, но не призрачная. Ты как никто теперь знаешь разницу. Он всегда был красив, но сейчас тебе приходит в голову, что, возможно, однажды он избавится от выражения вечной затравленности, и его привлекательная внешность перестанет конфликтовать с внутренней послевоенной травмой (если это правильный термин). Его волосы всегда были его самой характерной чертой. Он прикрывает их шапкой, но несколько светлых прядей на висках остаются торчать. Он также, как и она, надевает шарф и перчатки, а затем, как и она, выходит наружу, хрустя ботинками по утрамбованному снегу. Повинуясь импульсу следовать за ним, ты легко пересекаешь границу еще до того, как успеваешь задаться вопросом, что представляет собой порог между внутренним и внешним миром, до того, как успеваешь обдумать возникающие экзистенциальные вопросы о размерах твоего чистилища. Под твоими ногами снег не хрустит. В первую очередь тебя поражает не холод, который ничего не значит для твоей призрачной натуры, а отсутствие теней. Тебя тревожит открытость пространства, которая лишает тебя удобных укрытий. Сегодня ясный, но морозный день. Тебя размывает солнечный свет — другая форма прозрачности. Твой торс почти не просматривается — он лишь серебряная дымка, одновременно видимая и невидимая. Ты легко его замечаешь: черный силуэт на белом фоне, который служит тебе новой маскировкой. Ты следуешь за ним, пока он идет вокруг озера, все больше удаляясь от замка. При других обстоятельствах ты бы никогда не отважился на подобную авантюру. Но как ни странно, тебя ничто не удерживает, не ограничивает. Ты не понимаешь, откуда он узнал, что она именно здесь, но когда замечаешь ее, он уже практически рядом с ней. Скрестив ноги, она сидит под деревом на санках. Опустив голову она читает книгу, которую держит на коленях. Ты наблюдаешь за его спиной, пока он приближается, видишь, как его локти сгибаются, темп увеличивается. Ты слышишь, как он прочищает горло. — Опять читаешь свои скучные старые книги, Грейнджер? И точно так же, как в прошлый и позапрошлый раз, ты чувствуешь, что он произносит это рефлекторно. Ты полагаешь, она тоже это чувствует. Потому что на этот раз, даже сидя на санках, она не напрягается так, как раньше. Вместо этого она просто закатывает глаза. Ты проплываешь мимо них, ища убежища за деревом. Прозрачный ты или нет, объект, за которым можно спрятаться, дарует ощущение безопасности. Он хмурится, глубоко дышит и двигает челюстями. Он проводит рукой под подбородком, и ты задаешься вопросом, на что это похоже — ты скучаешь по прикосновениям. Когда она не отвечает на его укол, выражение его лица становится смущенным, страдальческим, виноватым. — Я не это имел в виду. — Ты впервые слышишь, как он говорит ей что-то, что не является оскорблением или неудавшейся попыткой сформулировать полноценное предложение. — С твоими книгами все в порядке. — Я знаю. Из своего укрытия ты не можешь разглядеть выражение ее лица, но тебе кажется, что оно немного самодовольное, немного оборонительное, но в то же время слегка удивленное. Возможно, уголки ее губ слегка подрагивают. Внезапно он широко улыбается. — Раз ты на санках, очевидно, ты задумала нечто большее, чем просто чтение, хм? — Нет, я наколдовала их, чтобы мне не пришлось сидеть на холодном снегу. — Мы на холме. Так может использовать их по назначению? — Я бы предпочла этого не делать. В ее голосе появляется настойчивость. Ты видишь, как он делает шаг вперед, и ты плывешь, чтобы выглянуть из-за дерева, зависаешь рядом с корой, а затем скользишь по снегу вниз. Когда ты дрейфуешь к подножию холма, скрытому сугробом, последнее, что ты слышишь, это: — Повеселись, Грейнджер! Он встает позади нее, кладет руки на плечи и толкает санки вперед — вниз, в то время как она пытается ухватиться за веревку. Его глаза сверкают радостным блеском, как будто он наконец-то смог вдохнуть и наполнить легкие кислородом. В ее взгляде неподдельный ужас, как будто все жесткие рамки, которые позволяли ей контролировать свою жизнь, в один миг разлетелись вдребезги. А затем, они будто меняются местами. От холодного воздуха ее щеки покрываются румянцем, волосы развеваются по ветру, глаза расширяются; появившаяся улыбка выражает принятие последствий этого внезапного и стремительного спуска с холма. Но его улыбка гаснет, и ты можешь догадаться почему. Санки набирают слишком большую скорость, а ее вспышка радости, кажется, отняла у нее слишком много времени, чтобы просчитать ситуацию и заставить их притормозить. Когда она понимает, что бесконтрольно летит вниз, на ее лице снова появляется страх, который быстро перерастает в решимость. Ее книга все еще лежит открытой у нее на коленях. Она захлопывает ее и прижимает к груди. Ты едва успеваешь удивиться ее действиям, как она выпрыгивает из санок. Ее падение вызывает сноп брызг рыхлого поверхностного снега, но ты слышишь, как ее тело с глухим ударом встречает утрамбованный слой под ним. Она перекатывается несколько раз, прежде чем приземлиться на спину, широко раскинув руки и ноги. Ее грудь поднимается и опускается, пока она часто дышит, глядя в раскинувшееся над ней небо. Затем из нее вырывается сдавленный звук. Ты приближаешься, ожидая услышать рыдания, но этим звуком оказывается смех. Он скользит к ней на коленях — он сбежал с холма и не успел до конца остановиться. Несмотря на искушение, ты дрейфуешь позади них, скрываясь из виду, не доверяя своей естественной маскировке настолько, чтобы парить там, где ты мог бы увидеть их лица. — Мне очень жаль, Грейнджер, мне очень жаль, я не хотел… Она отмахивается от его беспокойства; его руки лихорадочно тянутся к ней, чтобы оценить повреждения. — Со мной все в порядке, Малфой, правда. Просто немного потрясена. Но он продолжает извиняться: — Прости, прости, мне так жаль… Его позвоночник выпрямляется, и ты наблюдаешь, как он откидывается назад, сидя на пятках — спина и плечи словно одеревенели. Она садится, повернувшись к нему. На этот раз ее голос звучит мягче: — Я в порядке. — Я знаю. Но мне… мне очень жаль. — Да, ты сказал. — Нет, я имею в виду… — Я знаю. — Я пытался. — Я знаю. Я поняла это на Хэллоуин. — Мне жаль. — Я знаю. Его плечи дрожат, а голова падает на грудь. На мгновение воцаряется тишина. Затем она встает и предлагает ему руку. *** Канун Нового года. Этот новый год будет отличаться от того, что покончил с тобой. Время продолжает шагать вперед, заставляя всех в этом замке, живых или мертвых, идти вместе с ним. Никто не пытается этого избежать, никто не высказывает тихих протестов «нет уж, спасибо». Вместо этого бег времени празднуют. И, возможно, это праздник — один из способов выжить. Ты этого уже не узнаешь. Ты замечаешь ее, когда она выходит из башни Гриффиндора. Она уложила волосы, поэтому сегодня они не такие кудрявые, как обычно. Это впечатляет, учитывая, как мало студентов осталось на каникулах и что она, вероятно, справилась со своей буйной шевелюрой сама. Она красивая, когда старается. Она красивая и тогда, когда этого не делает. Но когда она, вот как сейчас, сглаживает некоторые из своих маленьких изъянов — чернильные пятна, непослушные завитки, синяки под глазами, — ее красота особенно бросается в глаза. В Большом Зале организована камерная вечеринка: ничего экстравагантного, но что-то, что дало бы оставшимся на каникулы студентам возможность отпраздновать завершение одного календарного года и начало другого. Насколько ты можешь судить, они не разговаривали после его извинений в снегу и даже не пересекались. Большую часть времени она проводила за чтением — либо в библиотеке, либо в своей гостиной. Большую часть времени он проводил на метле, игнорируя порывистый ветер и зимнюю стужу. Она спускалась в столовую рано, почти сразу после начала. Он забредал туда незадолго перед окончанием, если вообще успевал. Но они увидятся сегодня вечером. Ты знаешь это. Она это знает. И он, скорее всего, тоже об этом догадывается. Они такие интересные: такие разные, и в то же время такие похожие. И хотя ты ничего не чувствуешь, но все равно ощущаешь, что есть что-то, что их объединяет. Возможно, это не более чем бунт, способ подчеркнуть, что им уже нечего терять. А, возможно, неровные края их душ притягиваются, чтобы собраться как кусочки пазла, взаимно дополнить друг друга, не оставляя пробелов на холсте. Он ждет у подножия лестницы, прислонившись к доспехам. Это выглядит так, будто он ждет ее. Хотя ты не можешь знать наверняка, но такая вероятность вспоминается как что-то теплое. Ты еще не успел позабыть, как предвкушение вызывает разливающийся по телу жар. — Ты прекрасно выглядишь, когда твой нос не торчит из книги, Грейнджер. Он привычно съеживается от своих слов, но ее брови взлетают вверх, а затем она улыбается. — Полагаю, невозможно сразу перейти от оскорблений к комплиментам. Но попытка засчитана. Даже в тусклом освещении вестибюля, время от времени вспыхивающем яркими искрами крошечных фейерверков, то появляющихся, то гаснущих под потолком, можно увидеть, как по его шее расползаются красные пятна. На его лице написано смущение. — То, что я хотел… Но она не дает ему закончить. — Я знаю, что ты имел в виду, Малфой. — Она спускается по лестнице, достигая ее подножия. Он покидает свое место у доспехов и направляется к перилам, встает, прислоняясь к ним. Ты занимаешь наблюдательный пункт, который он только что освободил. Она смотрит на него, улыбаясь. — Ты кого-то ждешь? Она наклоняет голову в сторону лестницы, как будто скоро появится кто-то еще, кого он, возможно, ожидает. — Эм… нет, просто… жду. Она поворачивается к нему и переводит взгляд на Большой Зал. Ты можешь услышать музыку, доносящуюся из приоткрытых дверей, и увидеть красочный свет, который вырывается брызгами, отбрасывая на стены длинные интересные тени. В таких тенях легко потеряться. Он откашливается, и в том месте, где у тебя когда-то был живот, появляется ощущение, похожее на трепетание крыльев бабочек, как будто ветер пронес тебя через их рой в теплицах. Кажется, она испытывает нечто похожее, когда проводит пальцами по ключице, как будто это чувство каким-то образом ее раздражает. — Эм... у тебя красивое платье. И хотя он стоит, расслабленно прислонившись к перилам и скрестив на груди руки, а его белокурая длинная челка нарочито небрежно падает ему на лоб, он звучит далеко не так уверенно, как выглядит. Она заправляет волосы за ухо, а затем разглаживает невидимые складки на платье, смотря на ткань с таким зачарованным видом, как будто видит ее в первый раз. Затем она замирает и снова поднимает на него глаза, кривя губы в легкой улыбке. — Комплимент без оскорбления? — Пауза в один удар ее сердца. Может быть, и его тоже. — Спасибо, Малфой. Он отводит взгляд от ее лица и смотрит на свет разноцветных огней, льющийся из приоткрытых дверей Большого Зала. — На четвертом курсе тоже было красивое, — произносит он в тот момент, когда над ними трещит фейерверк, омывая их розовым светом, прежде чем погаснуть. — Я всегда хотел тебе это сказать. Он по-прежнему не смотрит на нее, все еще сосредоточив внимание на дверях, ведущих на вечеринку, к которой они до сих пор не присоединились. Ты помнишь, насколько изысканную природу может иметь подобный разговор, в котором произносится не совсем то, что имеется в виду, и настоящий смысл сказанного таится под слоями кажущейся бессмысленности. И они так близко — они сдвинулись с места, пытаясь понять, что на самом деле пытаются сказать друг другу. Это развязка, которую ты ждал, потому что ты знал, что так и будет, ты это предчувствовал. Такие взаимодополняющие друг друга противоположности не могут оставаться по-отдельности слишком долго. — Всегда? — спрашивает она, наклоняя голову, наблюдая за ним, пока он увлеченно разглядывает свет в коридоре. — Дольше, чем мне хотелось бы признавать. — Это откровение, кажется, пугает его, и он наконец отводит глаза от дверей Большого Зала. Его рука взлетает к шее, потирая место, которое ранее было покрыто красными пятнами. — Это… вот почему это было так трудно… стоять… наблюдать за тем, что она с тобой делала… я должен был… — Фрагменты предложений, куски фраз будто с трудом проталкиваются сквозь его челюсти, которые, похоже, отказываются разжиматься. — Ты уже извинился, помнишь? — Недостаточно. — Мне больше не нужно. Он выдыхает, и его грудь опускается. Наконец он смотрит на нее, и хотя ты не видишь его лица, ты знаешь это, потому что наблюдаешь, как меняется в ответ ее. — Это странно, правда? — продолжает он. — Быть здесь и чувствовать себя как… в школе? Мне кажется, я очень давно не испытывал этого ощущения… может быть, с четвертого курса? Да и тогда тот турнир… Возможно, это была самая длинная, последовательно сформулированная мысль, которую он когда-либо ей озвучивал. — А пятый курс? — В ее взгляде мягкость и любопытство. Его смех трещит, как фейерверк над ними. — С Амбридж? — Кажется, ты прекрасно проводил время. — Остался крошечный кусочек их прошлого, который еще не совсем прояснился. — Это была стратегия выживания, вот и все. У этого периода были свои преимущества, но все же… нет, это не было похоже на школу, не совсем. Наступила тишина, прерываемая хлопками и искрами фейерверков, музыкой в Большом Зале. Она смотрит на двери. — Хочешь присоединиться? Похоже, там весело. Он проследил за ее взглядом. — Я… нет, я не хочу на вечеринку. — Тогда зачем ты здесь? — Увидеть тебя. Проверить, смогу ли я извиниться должным образом, не нанеся тебе новых обид. Она тяжело сглатывает, и ты наблюдаешь, как движется ее горло. — Я сообщила тебе после лета. Совой. Гораздо проще просто… двигаться дальше. — Было бы неправильно приносить извинения в письменном виде. Но, — он выдыхает, запрокидывая голову и смотря на потолок, снова вдыхает и переводит взгляд на нее, — сделать это лично оказалось сложнее, чем мне представлялось вначале. Ее теплая улыбка почти согревает тебя, а ведь ты даже не тот, кому она предназначена. — Хочешь кое-что узнать? — Она не ждет ответа, хотя его поза меняется — он заинтригован. Она похлопывает себя по краю платья. — Внутренний карман с чарами незримого расширения. У меня действительно есть с собой книга. Он громко смеется и проводит рукой по волосам, взъерошивая пряди. — Отличная новость! — Без подколок? — В любом случае, я не хотел идти на эту вечеринку. Очевидно, что и ты тоже. Ее пальцы постукивают по карману, прежде чем она смело спрашивает: — Что же нам в таком случае делать? — Скоро полночь. — Его голос снижается почти до шепота. Он делает шаг ближе. Ты хочешь, чтобы она это озвучила. Ты можешь это увидеть, представить себе, почти почувствовать стаккато в твоей полупрозрачной груди — учащенное сердцебиение, вызванное желанием и только им. И она не разочаровывает тебя. Она храбрая. Конечно, она это говорит: — Нам не нужно ждать до полуночи, если это всего лишь предлог. Ты почти чувствуешь его выдох, который практически раскалывает что-то внутри тебя, каким бы хрупким и невесомым тот ни был. Ты вылетаешь из своей тени, когда он делает последний шаг. Осторожная, дрожащая рука находит ее плечо. А потом все происходит очень быстро: его губы на ее губах, ее руки на его шее, его руки на ее щеке и талии. Ты не знаешь, кто издает этот звук: тихий стон, который звучит как «да». Они всегда были такими разными, но ты был прав: эти неровные края и незакрепленные швы — все эти дополняющие друг друга изъяны — все это время искали возможность соединиться и собраться воедино, словно вода, всегда находящая свой путь сквозь камни. Наблюдать за ними восхитительно. Они поворачиваются: ее спина прижимается к перилам, его бедра прижимаются к ней. Их движения немного лихорадочны, немного неуклюжи, но их магия потрескивает и искрится, как и фейерверк над ними. И ты почти чувствуешь это, сильнее, чем что-либо с тех пор, как стал призраком: они действительно продолжили двигаться дальше или, по крайней мере, пытаются. Когда наконец наступает полночь, их след давно простыл — они ушли во двор, а может быть, по своим комнатам. Ты больше не следишь за ними. Ты наблюдаешь, как тикают часы. Ты смотришь на фейерверк. Ты впитываешь праздник через прозрачную мембрану твоей новой сущности. Ты призрак. Но, возможно, и тебе пришло время двигаться дальше.