cold blood, hot heart

      Когда Томаш был маленьким, а отец — живым, он имел привычку садиться рядом и вместе с приëмным сыном наблюдать, как гоняют друг друга Куай Лян и Би-Хань. Томаш пытался играть с ними, но его короткие ноги не могли угнаться за братьями, уже приступившим к подготовке ассасинов и крепшим не по дням, а по часам.       Он с нетерпением ждал возможности присоединиться, но какое-то время только и мог, что завистливо вздыхать и незаметно даже для себя пытаться поймать взгляд старшего.       Отец, замечая его молчаливые терзания, клал крепкую ладонь на плечо и ободряюще улыбался. — Би-Хань — голова, Куай Лян — сердце, а ты — душа, Томаш. Может показаться иначе, но без тебя никак. Пригляди за ними, хорошо?       Томашу эти слова настолько понравились, что он запомнил их на долгое-долгое время, только недавно прийдя к выводам, что старик был совершенно неправ.       Би-Хань — вспыльчивый, импульсивный и будто озлобленный на весь мир — никак не может быть головой. Куай — мягкий, честный и рассудительный — определëнно не сердце, не в обиду ему будет сказано.       Для Томаша душой — той частью, без которой он не находил самого себя — всегда был именно Би-Хань. За один его взгляд — даже полный ледяного равнодушия — он был готов пойти на смерть.       Саб-Зиро холоден — как иронично — ко всем, но к нему в особенности. Иной ученик удостаивается скупой похвалы — кто угодно, кроме Томаша, будто он лично испортил старшему жизнь и виноват вообще во всех бедах — не только в Лин Куэй, но и в Земном Царстве в принципе.       Би-Хань жалит больнее осы-ястреба — словами и действиями, и их отсутствием; порой гнетущее молчание хуже самого строгого выговора. Грубоватые уколы и презрительные взгляды — признак того, что Би-Хань хотя бы замечает собеседника, а не смотрит сквозь, как на Томаша.       Куай Лян говорил, что он заботится — по-своему, но заботится. Томаш видел, как бегают его глаза, но не комментировал — если кто из них и заботился, то лишь Скорпион.       Бедный — застрял между молотом и наковальней, отчаянно балансирует между одобрением родного брата и привязанностью приëмного. Наверное, им всем было бы лучше без Томаша.       Однажды он осмелился высказать эту мысль, и отец влепил ему затрещину — несильную, но хлëсткую. — Никому не позволяй говорить такое, Томаш. Даже себе.       А Би-Ханю можно? Он же будущий грандмастер. Никто не будет вправе ему указывать, даже старейшины.       Он может не говорить вслух, но Томаш читает по пренебрежению, настороженному прищуру и исключительной интонации, вкладываемой в его имя: тебе здесь не рады. Куай так не считает, отец так не считал, но Би-Хань — уверен на все сто процентов, и это задевает сильнее всего. Бьëт под дых, выскабливая весь воздух из израненных лëгких, крадëт дыхание и целиково замораживает, чтобы без колебаний раздробить на мелкие кусочки.       Без защиты Куай Ляна Саб-Зиро так и сделает: свернëт шею и засыпет снегом, выдав за несчастный случай, провал на миссии, а то и вовсе дезертирство.       И несмотря на все эти обстоятельства, Томаш — неправильно, иррационально, грязно — сгорает изнутри, как от пламени Скорпиона. Но его собственное острее и смертоноснее, и Би-Хань чует его, как охотничий пëс. Би-Хань замечает все недвусмысленные взгляды и ухмыляется — самодовольно и презрительно; словно тяга к нему заложена в естестве самой природой, словно он давным-давно знал, что так всё и будет. — Знай своё место, Томаш, — цедит Саб-Зиро с выдержанным пренебрежением, даже голый и распластанный под Смоуком, как кошка в течке — ему нравится сильно и грубо; нравится подставлять спину для болезненных укусов-поцелуев и тупая боль в висках, когда Томаш не сдерживается и тянет за распущенные волосы.       В первый раз они оба были пьяны. Би-Хань сидел рядом и выслушивал его несвязный лепет о последней миссии; Куая так развезло, что он давно ушёл спать. А Томаш, увлëкшийся рассказом, на мгновение посмотрел на брата — расслабленного, разморенного, будто бы смягчившегося; его пучок практически растрепался, взгляд поплыл снисходительным блаженством. Он в то же мгновение забыл, что хотел сказать. — Почему ты остановился, Томаш? — спросил Би-Хань, нахмурившись — мимолëтное очарование и практически девичья красота сменяются привычным суровым образом грандмастера. Томаш ни секунды не раздумывал над ответом — он был одурманен и доволен. — Ты красивый, — слегка заплетающимся языком выдал он, — грандмастер. — Как мило, — саркастически протянул Саб-Зиро и внезапно наклонился ближе, обдавая жаром дыхания, резко контрастировавшим с холодом кожи, — хочешь рассмотреть получше?       Томаш согласился.       Он понятия не имеет, со сколькими помимо него Би-Хань развлекался — или развлекается — демонстрируя превосходство над нижестоящими, и, если честно, ему плевать. Внимание — даже такое — Томашу, жалкому, зависимому, отчаянно пытающемуся доказать не столько клану, сколько самому себе, что он чего-то стоит — превыше всего.       И пускай Би-Ханю он не товарищ, не друг и тем более не брат — так, игрушка для развлечения — Томаш несëтся, как белка в колесе, бесконечно и бессмысленно, в стремлении стать кем-то большим.       В жаре грязных поцелуев, дурмане похоти и греха, Би-Хань всё ещё смотрит сквозь. — Какой же ты идиот, Томаш, — шепчет он практически ласково, обхватывая спину ногами и вжимаясь всем телом — гибким и мускулистым — в его. Весь, весь Би-Хань — само совершенство, от макушки до пят; прекрасный и неприступный, подобно Эвересту. И столь же безжалостный.       Томаш никогда не отвечает — только вздыхает в шею, ведёт языком по кадыку и млеет от близости — даже если ненастоящей, неискренней, насквозь гнилой и неправильной.       Куай Лян, наверное, сказал бы, что ему надо научиться самоуважению.       Но вот незадача: с Би-Ханем можно научиться разве что безумию.