Не в ответе

Он открывает глаза, дернувшись, точно от удара. — Не тормози, — шипит Поз, — что ты тупишь? От Шаста толку никакого, давай, не бросай меня тут! Арсений сглатывает, чувствуя, как подкатывает к горлу комок ужаса. Только что, буквально секунду назад, он закрыл глаза в Питере, удобно устроив голову на прохладной подушке. — Какой шифр, ты понял? — Поз дергает его за плечо. Арсений судорожно осматривается, чувствуя, как мышцы сковывает холодом страха. Помещение полутемное и смутно знакомое ему — белые стены, старая мебель, две тускло мигающие лампочки, камеры… Камеры под потолком, по всем углам. — Димка, — пересохшими губами лепит он, — Димка, где мы? Поз не слушает его — бросив его трясти, он сидит теперь на корточках перед железным потертым ящиком и крутит колесико — похоже на сейф, только смотрится очень нелепо, кто держит сейфы посреди комнаты? — Бля. Надо было тебя там оставить в колодках вместо Сережи, у него все-таки бывают иногда прозрения, — Поз задирает голову и смотрит на Арсения снизу вверх немигающими суровыми глазами, — Арс, ради бога, отомри, а? Арсений обнимает себя руками. Моргает несколько раз, надеясь, что картинка исчезнет. Но ни комната, ни Поз никуда не деваются. — Что ты, — он прокашливается, — что ты пытаешься сделать? — Я набрал уже три и семь, как было на картине с адским бараном и в кровавом толчке, — Поз снова уставляется на колесико ручки сейфа, — но третью цифру я не понимаю. И до Арсения вдруг доходит — может быть, именно словосочетание «кровавый толчок» задало импульс памяти в правильном направлении. Квест. Это ебаный квеструм. Тот самый, который они проходили — сколько лет назад? Что происходит? Что происходит с его головой? У него инсульт, амнезия? — Поз, — говорит он, стараясь, чтобы голос не дрожал, — ты только не пугайся, но я правда ни хуя не понимаю, почему… За стеной что-то со скрежетом падает, одна из лампочек выключается, и Поз вскакивает с корточек. — Сейчас опять эта уродина приползет, — шепчет он, снова стискивая Арсов локоть, — сука, тут негде спрятаться! Какая эта ебаная последняя цифра, Арс? Что должно было быть в зеркале? — Восемь, — вспоминает вдруг Арсений, — это была загадка про бесконечность отражений, и… — Точно, — Поз вновь опускается на пол, его мокрые пальцы скользят по ручке, с трудом набирая нужную комбинацию, — три, семь, восемь! Да, блядь! Сейф распахивается, и внутри него оказывается большой ржавый ключ — так же, как в смутных воспоминаниях Арсения. Дима кидается с ним к двери. — Не та дверь, Поз, — слабо говорит Арсений, вспоминая дальше, — это фейк. Смотри, вот тут в стене проход. — Сука, точно, — ключ входит в незаметное отверстие и проворачивается, — как ты догадался? — А где Антон? — но Дима его не слушает. Согнувшись, он протискивается в следующую комнату. Другая дверь, та, за которой что-то скрежетало, с лязгом распахивается. Арсений не будет поворачиваться, чтобы посмотреть, что за ней — не будет — нет — он толкает Диму в спину, и сам впихивается за ним, чувствуя, как проезжает что-то цепкое по его лодыжке. Ругнувшись, он захлопывает дверь, наваливаясь на нее всем весом. Дверь щелкает, и он облегченно выдыхает было, но тут же осекается, потому что в нее гулко бахает что-то с другой стороны — раз, другой — но потом все-таки затихает. — Пронесло, — говорит Поз, — сука, я когда выйду отсюда… Я больше никогда в жизни, никогда не пойду в квесты, какого хера мы здесь делаем? Арсений, пытаясь унять колотящееся сердце, вновь осматривается. Новая комната оказывается вся в пыльных коврах, и вот такого он уже не помнит. — Где Антон? — спрашивает он снова. — Да вот я тоже думал, что мы тут должны будем уже встретиться, — Дима вертит головой, явно пытаясь сориентироваться, — мне показалось, нас на один этап только разлучат. Но если он в той комнате с зеркалом пошел влево — то, может, ему еще одну комнату надо без нас пройти, чтобы круг замкнулся? Арсений мотает головой. Что-то не состыковывается. Не было в том, старом квесте никаких кругов и никакого разделения команды, но это даже не самое главное — никогда в жизни Шастун бы не пошел никуда в квесте один. Шастун в квестах ходит, уцепившись двумя руками за Стаса или за него, Арсения, когда Стас его прогоняет. Но тут нет Стаса, зато где-то есть, по-видимому, Сережа, которого вообще тогда с ними не было — о каких колодках речь? — А что Сережа?.. — А Сережу, думаю, до конца квеста не выпустят, иначе это было бы слишком пафосно. Заковать одного игрока, чтобы дверь открылась, и все остальные могли пройти — а потом тупо его выпустить из колодок — это было бы нелепо, в чем тут жертва тогда? — Поз, — начинает снова Арсений, чувствуя, как ему становится нехорошо от страха, — по-моему, со мной что-то не в порядке. — Чувствуешь себя плохо? — обеспокоенно уточняет Дима. Да, думает Арсений, примерно на пять лет старше, чем нужно. И не в том городе. И не в той реальности. Поз кладет ему руку на лоб и всматривается в его зрачки: — Выглядишь нормально, бледный просто. Не шумит в ушах? Ну-ка, улыбнись. Арсений изображает оскал, не зная, что говорить. Поз сравнивает углы его рта: — Симметрично, вроде. Да не ссы, мы тут уже почти час, скоро все точно закончится. Эта девчонка ползучая кого хочешь доведет до инфаркта. Еще и ходит на мостике, просто жесть, как у нее это получается вообще? Закончиться-то оно может и закончится… Но что — все? И что ждет там, снаружи? Арсений кусает губу, чувствуя, как выступает на ней капелька крови, и боль неожиданно позволяет заземлиться. — Что тут нужно делать? — спрашивает он хрипло. — Думаю, что-то с коврами, — Арсений смотрит на ближайший — на нем огромная кошка сидит на букве «М» и смотрит на них немигающим взглядом, — нет, не этот, смотри, вот на том ковре буквы какие-то в пыли явно, — Поз показывает на узор, — и еще эти часы ебучие точно зачем-то нужны. Арсений смотрит на огромные часы с маятником. Он вдруг понимает, что увидит на циферблате. — Тут согласные одни, — читает, тем временем, Поз. Арсений пересекает комнату. На следующей двери тоже висит ковер — только мозаичный, и в каждом квадратике мозаики изображены символы соцсетей. Это похоже на рекламу, хотя обычно плашки с изображением значков вконтакте и прочих твиттеров вешают на вход — в кафе, в музеи, или вот в такие вот квеструмы. Здесь же, посреди темного пыльного помещения, похожего одновременно на театральную подсобку и на спальню столетней бабушки, они выглядят крайне нелепо. — Какие согласные? — «Х», «т»… нет, тут еще одна между ними, «ш», по-моему… — Хэштэг, — говорит Арсений, — и время на часах 11:28. — И что? Арсений поддевает пальцами квадратик, на котором изображена иконка инстаграма. — Инстаграм запрещен же уже давно, — говорит сзади Дима, и Арсения прошивает новой волной ужаса. В каком он времени, черт побери? — Тут разрез в ковре и замочная скважина, — отвечает он глухо, — надо снова искать ключ. Ему страшно оборачиваться, но он все-таки делает это, стиснув кулаки. Дима, стоя спиной к нему, роется у дальней стены в секретере. Его спина не может выглядеть страшно. Это просто спина. Просто спина человека, которого не должно тут быть, как не должно быть тут самого Арсения — да ничего из того, что происходит, происходить тут не должно. — Дим, обернись, — просит Арсений. Поз его снова не слушает — продолжает выдвигать ящики. Арсений зажевывает изнутри щеку и прижимается спиной к ковру. — Тут целая связка ключей, в самом нижнем. Что это за загадка дурацкая — подбирать ключи, что ли, надо? Ладно, может, фишка была в том, что ты нашел, куда их вставлять. — Или фишка в ограниченном времени, — едва слышно отвечает Арсений. Он делает шаг в сторону, освобождая место у двери. Поз не тормозит — быстро пересекает комнату и начинает по одному вставлять ключи в скважину. Та, ожидаемо, не поддается ни с первого, ни со второго раза. Бах. Проход в стенке, сквозь который они сюда попали, вздрагивает. Что-то снова долбится в него с другой стороны, сильно и глухо. — Сука, — ругается Поз, — какой из них? — его руки дрожат, и ключи звенят в них беспомощно. — А на ключах что-то есть? — спрашивает Арсений. Поз подносит ключи к глазам — без очков, значит, его зрение уже скорректировано — и читает, шевеля губами. — Города! Тут названия городов. Санкт-Петербург? Воронеж? Арсений отбирает у него связку. В заднюю дверь вновь что-то стучит, и он чует, что это последний звук перед тем, как она откроется. Неверными пальцами он перебирает головки ключей. Казань… Самара… Ключ с надписью «Москва» мягко входит в скважину и без труда в ней проворачивается. Сзади что-то падает, нарастают звуки шагов, и Арсений, заполошно дыша, толкает новую дверь, чувствуя, как частота биения сердца становится, точно у маленькой птички. За дверью оказывается темно. Зажмурившись, он делает рывок вперед, слыша, как вскрикивает где-то оставленный Поз, и чувствуя, как что-то обхватывает его сзади за плечи. ** — Ну и что у нас тут, — говорит Антон. Арсений открывает глаза. В помещении темно, но не так темно, как показалось сначала — это обычная комната, похожая на спальню. Не гостиничный номер, не безликий отсек Икеи — нет, это явно хорошо обжитая кем-то комната. На стуле груда одежды, на ковре валяются несколько пар кроссовок, одна из дверец шкафа не закрыта, и в нем виднеются рубашки на вешалках. У Арсения закрадывается смутное ощущение, что он понимает, чей это дом. Антон стоит рядом с ним, скрестив руки на груди и смотря на него сверху вниз. Он улыбается, кудри его вьются на голове непослушной шапкой — неуложенные, но очевидно длинные. Это Антон из его времени, это не Антон из старого квеста. — А Поз? — хрипло спрашивает Арсений. — А Поз нам ни к чему. — Шаст, — говорит Арсений, отступая на шаг, слишком близко они стояли друг к другу, — со мной что-то случилось, и я… — Еще не случилось, — Антон придвигается обратно, и Арсений сглатывает, глядя на него. Бояться Шастуна — оксюморон. Даже в самом безумном кошмаре он должен быть тем, кто вывезет, разве не так?.. Комфортный, добрый, извечно ворчливый Шаст. Но этот Шаст смотрит совсем не добро — скорее, насмехаясь. Арсений поджимает губы, пытаясь взять над ситуацией верх: — Ладно, харэ уже. Это было очень смешно и все такое, но давай тормознем, окей? Я серьезно… Шаст делает к нему еще шаг, наклоняет голову и — целует его, прямо в поджатые губы. Сказать, что он охуевает — лучше и не начинать говорить. Организм мгновенно реагирует на теплый рот, но Арсений тормозит все свои естественные реакции и отпихивает Антона, упираясь обеими ладонями ему в грудь: — Ты охуел? — Детка, — отвечает тот серьезно, перестав улыбаться и рассматривая то, куда только что целовал, — не думаю, что тебе стоит сопротивляться. Да ты и не хочешь, — он оборачивает пальцы вокруг запястий Арсения и отнимает их от своей груди. Сказать на это решительно нечего. Что это еще за дурной сюжет? Антон не ведет себя так. Так ведет себя… так может себя вести только невменяемый человек, который не осознает, что творит. — Шаст, — говорит он, делая шаг назад — Антон ступает следом, не отпуская его руки, — очнись, пожалуйста. Я не понимаю, где мы, не понимаю, что происходит, а ты… — он доходит до стены и прижимается к ней лопатками. Обхваченные длинными пальцами запястья встречаются с ее шершавой поверхностью по бокам от его головы. Шаст нависает над ним в лучших традициях мягких обложек бульварных романов, но Арсению не до сравнений — потому что все это происходит взаправду, и это настоящий Антон, высокий, обжигающий горячим дыханием, пахнущий сигаретами и своим дезодорантом. От контрастов происходящего ведет, потому что Шаста не хочется бояться, хотя умом Арсений понимает, что ему надо бы бежать отсюда, и как можно скорее. Однако темный огонек в глазах напротив заставляет его проглотить остаток предложения и судорожно перевести дыхание. Такого Шаста не хочется бояться, но дело не только в этом. Хочется чего-то непонятного. Возможно, встать на колени и прижаться к его бедрам лицом — Арсений злобно прикусывает уже и так пораненную губу, потому что собственные замашки такого рода очень редко проступают вовремя. Хотя он ведь всегда так реагировал на него. Всегда — стоило Антону заорать начальственным басом во время отыгрышей, или вскочить и грозно — ну да, нависнуть над Арсением — у него всегда сладко сводило в районе ширинки. Но это было дело Арсения и никого больше. — Прекрати кусать свою губу. Здесь это делать буду только я. — Да отъебись ты, — ошалело реагирует Арсений, и дергает запястьями. От отчаяния у него получается вырваться, и он успевает сделать несколько шагов к двери, прежде чем его хватают поперек живота и буквально швыряют на кровать. — Шаст, — сипло просит он, — ну что ты? Ты с ума сошел? Антон располагает его поудобнее, тащит вверх за подмышки, и, прижав плечи к одеялу, наваливается целиком сверху и снова целует. Арсений ощущает в полной беспомощности, как колется его щетина и как уверенно скользит его язык внутри арсеньевского рта. Шквал неоднозначных чувств заставляет Арсения застонать, потому что он не знает, что ему делать, а главное, нужно ли. Такой Антон… Никогда в жизни он не осмеливался даже представлять себе что-то подобное с Антоном. Не на таком уровне. — Хочешь, — удовлетворенно кивает тот, оторвавшись и вновь вглядываясь в его лицо, — конечно, хочешь. Развратное ты создание, я так и думал. Арсений в роли шлюшек выступать вроде как не подписывался, поэтому он вновь дергается, но Антон его не пускает. — Куда? Лежать. Сука. Сладкий узел завязывается в животе, и Арсений снова издает какой-то звук — хуже прежнего. Антон уверенно задирает ему футболку выше сосков и сразу прижимается к одному из них губами. Движения его языка почти жалят, не щадя, но Арсению нравится такое больше, чем он осмеливался кому-либо признаться — к счастью, Антон ничего и не спрашивает. Превратив его соски в две сверхновые, он отрывается с влажным чмоканием, по очереди облизав напоследок острые вершины, устраивается поудобнее, усевшись на Арсении верхом, и ловко прикручивает его запястья к изголовью. Чем — Арсений не видит, он не смотрит, ему вообще не до того, хоть там галстуки, хоть полицейские наручники, хоть кандалы из Алькатраса. Судя по сдавленным запястьям — все же что-то веревочное, но главное ощущение сейчас сосредоточено не там, а гораздо ниже. Почему он не сражается? Почему в запястьях организовалась странная слабость, будто мышцы отказали? Почему член так болезненно упирается в Антона? — Шаст, — зовет он, облизывая губы. Взгляд Антона ловит его, и Антон вновь улыбается — по-своему, по-кошачьи, пока его горячая влажная ладонь оглаживает Арсов живот. Мышцы под ней прыгают, Арсений дрожит от — ужаса? Возбуждения? Все эти вопросы остаются без ответа. Пальцы, много лет сводящие Арсения с ума, расстегивают ему ширинку и ныряют в его штаны. — Молодец, — хвалит его Антон, — ты мой красавчик. Течешь, прямо умница. Ну не скули, не скули. Куда мечешься опять? Он достает руку, прекратив там мять, и расстегивает уже свои собственные штаны. Арсений, задыхаясь, смотрит на него, чувствуя, как липнет челка к векам. Антонова рука ласково гладит теперь его щеку, а потом уверенным движением зачесывает влажные волосы наверх, но и на этом не останавливается — пальцы вплетаются в пряди крепче, заставляя Арсения запрокинуть голову, подставляясь. Еще крепче. Еще. Сладкая боль прошивает насквозь, и Антон подается вперед и всасывается в его шею. В этом движении ласка делит место с агрессией — от болючих укусов Арсений дергается и стонет в голос, уже забывшись окончательно, но его голова надежно зафиксирована, как и руки, и дергаться ему некуда. — В рот возьмешь, — шепчет Антон, отстраняясь, наконец, от его истерзанной кожи, — ты же всегда этого хотел. Я видел. Какими глазами ты смотришь — я все видел. Это я-то смотрю глазами, хочет возмутиться Арсений, но вместо этого снова издает какой-то ужасно жалкий звук. Антон ведет по его губам пальцами, оттягивая мякоть нижней. — Хороший мой. Вот так. Вот так. Наклонившись, он снова лижет его рот, не отпуская рукой загривка, а потом засовывает внутрь вместе со своим языком еще и два пальца. Арсений видел такое только в фильмах для взрослых, и никогда не собирался испытывать подобное на себе, особенно с этой стороны — но в том, как подушечки Антоновых пальцев гладят его язык, не надавливая и не залезая слишком глубоко — идеально — он вдруг совершает переход в какое-то новое для себя состояние — описывать его он не хочет даже сам себе в голове, потому что там будет точно что-то про покорных шлюх. А он такое не любит. Не любит же? Слюна вытекает из уголка его рта, и хочется плакать, а еще ужасно хочется, чтобы Антон сделал еще что-нибудь. Арсений снова хнычет, дергая руки на себя, но изголовье, конечно же, никуда его не пускает. Антон, тем временем, защемляет его язык между пальцами и тянет наружу. Все, пиздец, все вокруг теперь окончательно мокрое, включая пространство между его ног. — Вот так держи. Все не отпуская его волос, Антон подползает выше, свободной рукой доставая свой член. В другой жизни Арсений возмутился бы — или умер вообще — но сейчас он только послушно держит язык высунутым, пока в него не тыкается скользкая упругая головка. — Послушный мой, — хватка в его волосах усиливается, и он снова стонет от боли и не от боли, — рот твой нахальный — пиздец, Арс, такой ты… Оближи, давай, детка. Арсений делает, как ему велено, хренея от солоноватого привкуса и от собственной реакции на него. Реакция такова, что хочется еще, больше и вот прямо в рот, пожалуйста, глубже. Антон не обманывает ожиданий — придерживая его за загривок, мягко едет по его языку на глубину. Арсений старается, он очень старается — но все-таки закашливается. В уголках глаз выступают слезы. Антон вынимает член, и ждет, пока Арсений отдышится, чтобы сразу ткнуться обратно. Во второй раз идет легче. Не то что Арсений никогда не делал такого в жизни — но давно, всегда на своих условиях, никогда — лежа на спине, и никогда — с таким бешеным коктейлем из эмоций в башке. Слезы прочерчивают две горячие дорожки к вискам. Ресницы слипаются в стрелки, которые даже ему самому видно — недаром за них его дразнили в школе. — Охуенный. Ты охуенный, Арс. Самый красивый мой. От него почти ничего не требуется, кажется — но он все-таки двигает языком и сжимает губы, как может. Антон смотрит на него так, будто ничего в мире больше и нет, на что стоило бы смотреть — впрочем, этот взгляд Арсению знаком. Скользкие движения внутри рта действуют на него, как вибратор — заводят с каждым движением все сильнее, и собственный член жалко ноет, забытый где-то внизу. Он стискивает бедра, вскидывает их вверх, но все без толку. Разгоряченный Антон сверху становится как будто еще горячее — во всех смыслах, Арсений жадно смотрит на его покрасневшие губы, на глаза, на напрягшиеся мышцы в плече той руки, которая держит его сейчас за волосы. Ритм Антона ускоряется, но он ничего не спрашивает — я сейчас захлебнусь, панически думает Арсений, но в последнюю секунду член все-таки оказывается снаружи, и розовая нежная головка — конечно, ведь чертов негодяй блондин, у него все светленькое — сокращается раз, другой, третий — пока он выплескивается Арсению на лицо. Арсений жмурится, не стараясь уйти — тем более, что хватка в волосах только усилилась — послушно принимая все, и вновь стараясь отогнать от себя мысли о том, как он сейчас выглядит и какими словами все это называется. Антон не спешит вытереть его лицо и шею — вместо этого он возвращает свою невозможно гигантскую ладонь на его член и сжимает так сладко, что у Арсения темнеет в глазах. Взгляд Антона не отрывается от его, но теперь в нем есть что-то новое, или Арсений просто не сразу заметил этот блеск? — Любимый мой, — говорит Антон, и Арсений просыпается. Часы показывают пять тридцать утра тридцать первого октября. За окном приглушенно шумит ночной Питер. На прикроватной тумбочке — телефон, где последнее прочитанное — неожиданное и пока не осознанное «мне очень нужно кое-что сказать. тебе. в среду после съемки?» Не обращая внимания на колотящееся сердце и напряженный член, Арсений широко распахнутыми глазами смотрит в темноту. Fin