Светлые ночи

      Объятия столь робкие. Даже осторожные.       Должно быть, это мираж. Он видит сон. Но это сон иной — прекрасный. Его жизнь редко наполняло что-то животрепещущее, что-то светлое, потаённое, не сравнимое с грязью и болью внешнего мира. Что-то столь интимное, горячее при близком контакте, хрупкое при неосторожном движении.       Его жизнь не была прекрасна.       Но этот сон был. Виденье — его враг. И Леон тянет к нему руку, просит о помощи. Коварство или же жалость, но враг отвечает ему помилованьем. На сей раз. И позволяет погрузиться в негу с головой, окунуться в тёплые воды, обволакивающие тело безмерным удовольствием.       Живот скручивается от предвкушения — что дальше? Руки нежные, пальцы проворные. Они достают до самых чувствительных точек, до самых секретных зон, вынуждая его поддаваться слабости и отдаваться, раскрываться, как некогда отброшенной в пыльный угол шкатулке с сокровищами.       Движения не схожи. Сначала грубые толчки. Ему нравится казаться сильным, казаться доминирующей силой, казаться превосходным. С ней Леон обязан быть превосходным, идеальным. Но потом идёт резкая смена — и вдруг всё иное, более чувственное, проникновенное.       Он ощущает тепло её бархатной кожи, её податливого тела. Ощущает вибрацию, стук сердца сквозь рёбра. Дыхание, тихое, едва слышное, щекочет ресницы, нос, губы, и он тянется за поцелуем. И получает ответ.       Которого не было раньше.       Другой поцелуй кажется машинальным. Должно быть, потребным — он требует подтверждения своих мыслей, своих слов, требует правоты. Но получает страсть и ловкость её движений, изящность изгибов её тела, пытливость её языка.       Возможно, это не то, что Леон хотел. Но он берёт, упивается нектаром запретного плода, и чувствует себя как-то неправильно.       «Хочу больше…» — норовит сорваться с языка, но отчётливый женский рык обрывает все мысли на корню. Её крепкая хватка на шее даёт усомниться в его силе, даёт уверенности пошатнуться. Не совсем то, что ему нравится, но Леон давится ощущением её внимания на себе и принимает жар её тела, принимает её изгибы, принимает…       Он отдаёт себя ощущению её тела. Отдаёт себя мысли, что медленно — не значит плохо. И ему нравятся осторожные стоны у уха, что греют своим горячим дыханием его холодное и острое сознание. Её касания заставляют Леона осознать, что никогда в жизни он не чувствовал себя столь хрупким в руках человека. Бережность её хватки, трепетность её объятия, приятная сладость поцелуя — всё это уносит его мысли на остров самобичевания, где ему предстоит сделать выбор.       Выбор падает на упругую округлую грудь, и, о Боже, как приятно сбивается её дыхание, как сердце гулко бьётся в грудной клетке, отзываясь на его осторожность, его любознательность.       Леон сделал правильный выбор.       Правильный?       Терпкость иного поцелуя жжёт губы — не сказать, что он не доволен, но всё же скучает по приятной горечи на устах. Она хотя бы была реальным признаком чего-то нездорового — зависимости, вот как это называется у людей.       И что делать?       Тёмный цвет радужки манит. В полумраке Леон теряется. Он хочет видеть её, хочет видеть взгляд, хочет знать, что всё это по-настоящему. Но она отворачивается или закрывает глаза. Наверное, это не плохой знак. Просто Леон требует много, как она любила говорить.       В то же время свет голубизны небесных очей, что взирают на него с заботой и нежностью, заставляет его потеряться — улететь. Чувство, будто он обрастает крыльями и воспаряет над бренной жизнью, смотря всё дальше и дальше. В свет, не в темноту. Тьмы и так много в его жизни.       Так просто — протянуть руку и получить что-то прекрасное, получить что-то стоящее.       Его былые ночи в компании с болью в разбитом сердце и туманом в голове были нормальные.       Но эти… светлые ночи возвращали кислород в иссохшие среди пустынь одиночества лёгкие, пускали жизнь по ветвям его закоренелого дерева, придавали сил смирившемуся духу. Это же не плохо, что он научился жить с реальностью на равных? Не плохо, раз он нашёл что-то хорошее?

***

      Леон стучит по подушке — тёплая. Но пустая.       Первая мысль — механика. Она приходит в голову отученным манёвром, не хватает лишь лампочки, загорающейся над головой. И всё же первая мысль ранит, она заставляет его ненадолго прикрыть глаза, сделать вдох, успокоиться, принять ситуацию.       Кровать тёплая.       Он не может принять ситуацию.       Леон садится. Босые ступни касаются холодного линолеума, мурашки тут же атакуют, приводя в жизнь нервную систему, и мужчина поднимается, лениво вырастает с опущенной головой. Он потирает глаза, готовый встретиться с реальностью лицом к лицу.       Но реальность не готовит его к свету на кухне, не готовит его к скрипу стула, мелодичному мычанию под нос. Реальность сбивает его на секунду, минуту…       Потому что первая мысль оказалась ошибочной.       Она стоит к нему спиной. Незаметно пританцовывает, покачивая бёдрами. Его длинная серая футболка задирается на её теле. Он видит светлый участок её бархатной кожи — обнажённые ягодицы.       Леон прислоняется к косяку и, сам того не замечая, тихо улыбается.       Рыжеватые волосы распущены — ему так нравится отмечать их длину, так нравятся эти лёгкие волны на концах. А вспоминая, как приятны эти локоны на ощупь, мужчина теряет связь с действительностью на мгновенье, отдаваясь манящим воспоминаниям ночи, полной наслаждений.       В какой-то момент его наблюдения рассекречивают. Молодая женщина оборачивается. Ложка в арахисовой пасте у неё во рту выглядит комично, и Леон ничего не может поделать с собой, кроме как усмехнуться от вида её милого растерянного выражения лица.       — Думала, ты спишь.       Клэр облизывает ложку и откладывает её в сторону, пока Леон борется с послевкусием сладкой пасты во рту. Её румяное лицо вкупе с распущенными волосами делает женщину такой юной, такой невинной, и мужчина невольно сглатывает от мысли, что перед ним та самая девчонка, что и семнадцать лет назад.       За окном дождь стучит по карнизам.       — Думал, ты ушла.       Клэр щурится, внимательно всматриваясь в помятое лицо мужчины перед собой. Будь Леон хоть на толику таким же юным, как она, должно быть, покраснел бы.       — Я… должна?       Её сомнение в голосе пускают озноб по его телу. Леон отрывается от дверного проёма и в несколько шагов приближается к ней. Встаёт близко. Настолько близко, чтобы её голова чуть-чуть задиралась, а его сердце отбивало схожий ритм с чечёткой.       — Нет, — мужчина хрипит, его голос не слушается, он слабеет в её присутствии, под её влиянием. — Не уходи, пожалуйста. Останься со мной.       Могла ли Клэр усмехнуться? Могла ли покачать головой с грустной улыбкой, развернуться и, махнув на прощанье, уйти в рассвет? Могла ли сказать ему, что он пропал, раз надеется на что-то? Могла ли назвать его ребёнком, верящим в сказки? Могла ли обозвать безумцем?       Нет. Клэр…       Клэр смотрит на него широко раскрытыми глазами, что блестят под яркой лампой. Её ресницы дрожат, улавливая горечь его дыхания, её губы чуть шевелятся, её слова успокаивают.       — Хорошо.       Её поцелуи мягкие, нежные, чуть сладкие, как сахарная вата. Ощущения с ней беззаботны — Леон охотно открывается. И не нужно гадать, с какой стороны подступиться, не нужно требовать внимания, обратной связи. Это не игра, это — чувства.       Те, что букетом расцветают в его груди с каждым влажным соприкосновением с её языком. Те, что звонкой мелодией отдаются в голове в унисон с её поощрительными вдохами. Те, что усыпляют его бдительность, заставляя окунуться в прежде незнакомый комфорт и уют.       Заставляя довериться и поверить.       Сны, конечно, это хорошо. Но реальность куда более приятна. И реальность, в которой он делит ночи с Клэр Редфилд, греется в её объятиях, дышит запахом её тела, её волос, тонет в глубине её глаз — эта реальность кажется сказкой, прописанной меж строк в триллере. Но эта сказка позволяет ему быть человеком. Позволяет им быть.       Леон не дурак, раз верит в будущее. Он просто мечтатель среди гнилых миров. Он деятель искусства среди полотна в багряно-красных тонах, обретший музу в лице луча света.