Дружок

Медленно шевелятся тени в подворотне. Под неразбитым фонарём летают мошки, обжигаются, падают атомной пылью на асфальт. Сгорают, как метеориты в слоях атмосфер. Если прислушаться, можно уловить шипение их крошечных крыльев о раскаленное стекло. Если принюхаться, можно ощутить на языке вкус гари. На самом кончике. Высунуть, облизать нос, зачерпнуть рецепторами плотный предгрозовой воздух. Такой тяжёлый, что его легко сожрать. А жрать хочется. Каждый раз, когда Дарк искажается, голод подчиняет, выворачивает кишки наизнанку, забивает нюх приторно-сладким запахом разложения использованной птицы в куче прелых листьев, душит. Птицу после искажения нельзя. Космос запретил, потому что слишком быстро разлагается. Но слюна все равно капает на асфальт, когда мимо проходят люди. Людей тоже больше нельзя, ни до, ни после — Космос не одобряет, сказал в день прибытия, что это невежливо. И Дарк ждёт. Даже почти не двигается, и его не видно. Не чешет неудобное новое ухо. Не сопит. Ждёт. Новый Космос скоро выйдет, уже девять. Фонарь же горит, значит, точно девять. Вот женщина. Дарк принюхивается: это ведь его женщина, нового Космоса? Тот Космос, который сейчас в листьях, не любит самок, этот — тоже не любит, но у его женщины похожий запах, единокровный. Она пахнет на пятьдесят три человеческих года. Ее легко выманить в парк через арку. Но не соответствует, надо моложе, другого роста, с другим генетическим признаком, подходящим для искажения. И не женщину. А ее отпрыску двадцать шесть, набор признаков даже в предпочтениях приемлемый. Этот в самый раз. — Вы не видели мою собачку? — женщина спрашивает у прохожих. Рыщет вокруг, зовёт по имени, но Дарк хорошо спрятался. Никаких собачек. Уходи. Новый Космос сейчас придёт уже — Дарк выследил, когда именно. Каждый день в это время, как только включаются фонари, чтобы рассеять тьму. — …мою собачку? Нет, не видели. Дарк видел, забрал, ему нужнее. Эта маленькая, к ней все липнет, уши цепляются за кусты. Хватит, чтобы продержаться, пока Космос в атараксии. Космос — тоже в листьях, как та птица, но еще не пахнет. Начнет пахнуть — тогда уже все будет кончено, его цикл завершится, поэтому никак нельзя сейчас потерпеть неудачу. Дарк сопит от натуги: в этой тесно и ненадежно, нужно все-таки найти другого носителя. Но другого — заметят, а эта темная, маленькая, сливается с серым воздухом в слепых пятнах, где разбитый фонарь перестал работать. А эта позволит ему подобраться к новому Космосу. Дарк уже пробовал по-другому, но не вышло. И фонарь разбить пришлось, чтобы никто больше не заметил и не прогнал его, помешав искажению. Пришлось использовать птицу, чтобы приманить собачку женщины Космоса. Придется использовать собачку, чтобы приманить Космоса. Придется использовать Космоса, чтобы… реанимировать. Вот он, выходит из двери человеческого жилища. Называют такие муравейниками — глупые люди! Дарк видел в парке муравейник, Космос лежит в нем головой, там нет никаких дверей, муравейник — это для муравьев. Каждому здесь положено то, что положено. Муравьям нельзя жить в таком большом человеческом доме. И Космосу нельзя лицом в муравейнике. Ему нужен новый дом. Этот подойдет. Дарк делает усилие: в этой собачке невероятно трудно, лапы еле помещаются, хвост мотыляется будто между двух полюсов магнита. Раз — шаг, два — шаг, три — шаг, хвост, гав, шаг… Заметил! Теперь в темноту фонаря. — Мам, вон он, я догоню! — Смотри там не убейся, Егор, темно же! Хоть глаза выкалывай! Космос зовет собачку по имени. Долго. Дарк выжидает, пока в его голосе появится хриплость. Нужно ждать, пока устанет — Дарк умеет ждать. Наконец Космос кашляет, прочищает сиплое горло, шагает под неработающий фонарь рядом с аркой. Тени в арке шевелятся все реже, фары машин высвечивают пустоту с интервалом в пять минут и больше. Для искажения достаточно, а дальше — нейротоксин в кровь, и носитель сам дойдет куда нужно. Дарк ковыляет из темноты на прямоугольник тусклого света. — Ко мне, малыш! Иди сюда, мой хороший! — просит новый Космос, меняя тон. Дарк наклоняет голову вбок, издает звук, означающий вопрос и неуверенность. Голос у нового Космоса вдруг красивый, ласковый, завораживающий и… родной? Дарку хочется лечь на спину и попросить, чтобы Космос погладил там, где щекотно. Прежний Космос так не делал — это «выходило за пределы нормы». Но люди другие, они любят тактильные ощущения и всплески эндорфина так сильно, что забывают о технике безопасности. Вот и Космос забыл. Дарк в тот раз подумал, что он искал себе новое искажение, но взаимодействие с человеком, которого Космос привел с собой в парк, больше походило на акт репродукции. А потом Дарк почуял адреналин, хотел предупредить, но тот человек внезапно совершил с Космосом акт насилия. Дарк был еще слишком мал, чтобы этому помешать. Человека пришлось поглотить — можно при крайней необходимости. Космос не узнает, если Дарк ему не покажет. Зато теперь Дарк стал сильнее. Он спрятал это событие глубоко в памяти, как самое незначительное, где-то между частотой своих испражнений и наблюдением за муравьями. Космос там никогда не проверяет. Если этого Космоса не удастся исказить, то Дарк и его поглотит — так он аккумулирует энергию, которой хватит на поиск другого носителя. Новый Космос протягивает руку и осторожно дотрагивается до головы Дарка. Собачки. Но Дарк все чувствует, и ему — приятно. Так приятно и сладко, и радостно, и волшебно, что он все-таки позволяет этой руке почесать за неудобным ухом, которое на мгновение становится собственным. — Хороший мой дружочек, — говорит новый Космос. — Испугался, наверное, да? Дарк издает звук одобрения. Теплота расползается по внутренностям собачки, Дарка трясет, он приказывает телу носителя прекратить реакции, но тело не слушается. Оно слишком любит. Лижет теплые пальцы, такие вкусные, но которые нельзя. Разрешит ли Космос лизнуть их еще раз, после искажения? Но не время медлить и терять бдительность: Космос обнимает так крепко и тепло, что весь план может обрушиться в одно мгновение, стоит Дарку поддаться и позволить унести себя в их новый дом одного. Нельзя бросать, это долг. Дарк должен вернуться, должен вернуть… Он вызывает воспоминание о муравейнике, разбитой голове, о лице Космоса с глазами, полными насекомых, о его рыхлой белой коже, которую видно из-под спущенных штанов, о сладком запахе его крови и других жидкостей. В состоянии атараксии Космоса его носитель может протянуть гораздо дольше, чем использованное при переходе от одного искажения к другому тело. Космос там. Ждет его. В своей тюрьме из почти разлагающейся плоти. — Ай, кусака ты глупая! — вздрагивает новый Космос. Больше он ничего сказать не успевает. *** Космос открывает глаза, встряхивает головой — целой! — и оглядывает себя нового. Получилось! Дарк против воли болтает неудобным хвостом словно маятником, издает эти звуки, которые успел выучить, высовывает язык, пытаясь попробовать запах Космоса на вкус: он прежний, тот самый. «Молодец, хороший мальчик» — слышит Дарк. Космос с помощью восстановившейся ментальной связи показывает ему картинку боли и страданий, а затем — облегчения и благодарности. Дарк наклоняет голову вбок: как это — мальчик? Мальчики — это человеческие отпрыски мужского пола. «Это ласковое обращение». Дарк припадает к земле и фыркает. «Ты уже совсем освоился. Подозрительно быстро растешь» — Космос посылает в мысли Дарка сигнал сомнения. Дарк отворачивается, прячет глаза стыдливо, потому что обоняние у Космоса острое, но его все-таки получается заглушить волнением. Космос прищуривается, словно пытается разглядеть что-то. Да. Дарк тоже это чувствует: он изменился. Искажение получилось, но не полностью заместило исходного носителя, а установило некую симбиотическую связь. Дарк такого еще не видел, и его снова трясет от беспокойства. «Испугался? Не бойся, дружок. Я буду осторожнее, — говорит Космос, а потом добавляет: — Мы теперь будем другими. И ты тоже должен познать это. Эмоциональный и тактильный контакт. Он опасный. Но только так мы с тобой сможем существовать здесь». А затем на голову ложится уже почти теплая, ласковая рука. — Пойдем домой, Дружок. Дружок поднимает морду, высовывает язык, готовясь целовать его руки и с радостью понимая: Егор разрешит.