Спи спокойно...

Ну здравствуй, Ангелина Юрьевна. Или «здравия», коль привычней тебе так. Ты уж прости меня, непокорную, за то, что сообщаю обо всем вот так — а не лично, глаза в глаза, как по чистоте в таких случаях полагается. Я не могу больше ждать, набираться сил, подбирать слова — тем более, что ты, вероятнее всего, поймёшь все не так и будешь изводить себя пустыми переживаниями. А я ведь действительно не хочу делать тебе больно, не чужие мы все-таки люди. Знаешь, хоть и не люблю я эпистолярный жанр (о, какие слова рядом с тобой выучила!), хоть, блять, я ни в каком виде не приветствую такого крысятничества, но вынуждена признать, что в этих прощальных письмах что-то есть. Наверное то, что листку бумаги можно доверить все, что скопилось у тебя на душе за долгое-долгое время — а он покорно примет и сохранит. Он не станет перебивать, переубеждать, давить — и в этом его неоспоримое приемущество… Прости. Мне кажется, что и этот лист пора отправлять на свалку. Потому что я снова несу какую-то хуйню. Наверное, это все должно выглядеть как-то тактичнее, мягче, благороднее, что ли… Но я правда очень хочу, чтобы ты меня поняла. Я хочу, чтобы ты, наконец, услышала, и, быть может, не стала меня осуждать — хотя, пожалуй, в данной ситуации я прошу слишком многого… Я не знаю даже, с чего начать-то… Обычно же в таких случаях вспоминают все хорошее, что между вами было и благодарят за это? Но наш ли это случай? Прости. Конечно, у нас с тобой было много чего классного. Нам было классно. Чего далеко ходить — взять хотя бы нашу первую встречу. Нет, началось все для меня не очень весело, ведь на тех легендарных съемках «багажника» я в буквальном смысле потеряла Луну! Точно обезумевшая гоночная лошадь, я вдоль и поперёк обскакала весь ангар, пока не обнаружила свою малышку мирно сидящей у тебя на коленях! Обрадовнная, я тотчас бросилась к дочке, которая, точно бы заведенная, все повторяла «мама, смотри какая красивая тётя! Она мне сказки про бабу-Ягу рассказывала!» Наконец, я последовала совету дочурки и подняла глаза. Ты не поверишь, но я просто о б о м л е л а. Я никогда ранее не встречала таких людей. Ты словно бы затмила собой солнце в тот погожий июльский день. Ты сама была Солнцем. Твоя красота буквально слепила глаза; твоё мягкое, но не палящее, а согревающее тепло, в одночасье уносило к пескам родного крымского побережья; твоя нежная, лучезарная будто бы понимающая все, улыбка, развевала самые мрачные тучи над головой. И я, вечно неугомонная, вечно лунная девочка-бунтарка, неожиданно для себя, пошла на Свет. Я пошла за Тобой. А ты и не против оказалась. Просто взяла меня за руку и повела за собой. В ту маленькую уютную кафешку на Басманной, где мы на следующей же день отпраздновали наше знакомство. В свое не очень габаритное, и, как оказалось, совсем не страшное, «ведьмино логово». А затем и в постель, так неистово и горячо взорвавшуюся искрами безумства, сотворенного столь чувственным и страстным соприкосновением наших тел в ночи… Пишу, а губы так и растекаются в счастливой улыбке. Нет, Гель, это и правда было шикарное время. Мы так просто, так неутомимо, в запой наслаждались друг другом. Я ж ведь правда думала, что так будет всегда. Я действительно думала, что ты любишь меня и готова принять, такой, какая есть — с моими заебами, взрывным характером и взглядами на эзотерику, а в частности — на порчи и проклятия. И ведь какое-то время ты и вправду не попрекала меня этим, разве что изредка бросая колкие замечания, и читая вечерами лекции о преимуществе русской колдовской традиции среди прочих направлений эзотерики. Только вот после окончания «Битвы», весной, меня совершенно спонтанно позвали на съёмки нового проекта про экстрасенсов… Ох, как же страшно мне было сообщать тебе эту новость, ведь, предварительно ознакомившись со списком участников, я не увидела среди них твоего имени! Но, к моей великой радости, ты ничуть не огорчилась, напротив, охотно поддержав меня в решении пойти на «Битву сильнейших». Я помню, как ты тогда нежно гладила меня по голове, точно маленькому ребёнку втолковывая что-то о шансе, который ни за что нельзя упускать, о том, что я должна получать новый опыт, развиваться, как практик… Разве могла я «врубить заднюю»? Ведь ты в меня верила. А я больше всего на свете боялась не оправдать твоих ожиданий… Я безумно хотела, чтобы ты мной гордилась. Но только все сразу пошло как-то через пень-колоду. Конечно же, были трагические, безумно выматывающие, испытания, килотонны хейта в интернете и… «любимые» соперники, то и дело стремящиеся найти у меня больную точку и непременно в неё «ударить». И этой точкой стала, конечно же, блять, моя позиция относительно существования порч и проклятий. Они тыкали меня в неё, как котёнка в дерьмо, на каждом, блять, готзале! Не спорю, первое время ты поддерживала меня, как могла. Только вот все сложнее и сложнее тебе это давалось. Всё чаще и чаще ты говорила о том, что мои оценки вполне оправданы. Что мне следовало бы иногда прислушиваться к замечаниям Надежды Эдуардовны, Виктории и даже Череватого; что моё слепое нежелание видеть порчи и проклятия ставит меня на уровень ниже относительно этих самых коллег; что если я, блять, буду хотя бы понимать, как работают эти чертовы ритуалы, то зрители, возможно, посмотрят на меня по-другому и будут ставить более высокие баллы. И знаешь, в один прекрасный день я сдалась. И нет, вовсе не из-за оценок соперников и телезрителей. Честно, мне было уже похуй на это. Куда важнее было то, как видишь меня ты. А ты потом и вовсе перестала что-либо говорить. Ты просто молчала. Но в твоих глазах читалось все. Неодобрение. Сожаление. Практически стыд. И это ранило, блять, хуже любого ругательства! Лучше бы ты сразу взяла один из своих ритуалых ножей, и полоснула лезвием по горлу! Но ты, конечно, боялась меня ранить. Ты старалась относиться ко мне и моим взглядам, как можно спокойнее, снисходительнее, хоть и видела я, что тебе все сложнее себя сдерживать. Тебе было все сложнее меня любить. И я не стала ждать неизбежного, вполне предсказуемого, конца. Я решила все изменить сама. Я решила измениться. Раз уж они так настаивают. Раз по-другому меня любить не получается… Только вот знала ли я, подписываясь на сию безбашенную авантюру, чего мне будет стоить эта «любовь»? Я, конечно, понимала, что ремесло — очень сложная, и постижимое не каждому уму, наука, но… Блять. Кто ж тогда знал, сколько всевозможной эзотерической, и не только, литературы, мне предстоит перелопатить перед тем, как сделать первую в жизни корявую отливку? Сколько лекций по технике безопасности выслушать из твоих прекрасных уст прежде, чем заступить на погост для проведения самых смехотворных работ? Сколько ужасов и бессонных ночей пережить, блять, для того, чтобы наладить плотную связь с «родовой системой» и начать, наконец, видеть то, что ты называешь «порчами и проклятиями»? Помню, как пересралась я в первый раз, увидев «это» на одном из испытаний «Битвы». Это чёрнильное, омерзительно пахнущее, пятно, облепившее перепуганных участников, точно нефтяная пленка несчастных рыбок, после крушения корабля… Тогда мне очень помогла Надежда Эдуардовна, которая, по счастью, состояла со мной в одной тройке. Спасибо ей огромное, одна бы я никогда не осилила такую работу. Впрочем, она тогда не упрекнула меня ни в чем, напротив в её глазах я увидела что-то наподобие гордости и одобрения. Да и вцелом отношение соперников ко мне сильно изменилось. Изменилась я сама. Из вечно мямлящей, ничего не смыслящей в эзотерике, девочки, я будто бы превратилась в сильную, бесконечно уверенную в себе, львицу — акулу, готовую вцепиться в горло любому, кто бы не посмел вступить со мной в спор. И подобная «перемена» пришлась не по вкусу многим моим коллегам — особенно тем, кто некогда находился со мной «по одну сторону баррикад». — Ты стала совсем, как Изосимова, — как-то раз отрешенно заявил мне Шепс-младший после очередных «жарких» съёмок готического зала. — Олег, ты охуел? — Моя реакция была резкой и молниеносной. Хотя тогда я впала в такой ступор, что даже не успела толком разозлиться. — Да-да, ты посмотри на себя! — однако, экс-дружок оказался крепким орешком и сдаваться не собирался. — Раньше ты была такой лёгкой, беззаботной, весёлой! Ты во всем видела свет, добро, красоту! Ты внушала людям позитив, веру в себя, веру в жизнь! И у тебя это неплохо получалось, между прочим! А теперь везде одни лишь «порчи», «привороты», «проклятия», словно бы весь мир состоит только из этого дерьма! Да ты видишь вокруг себя одно лишь дерьмо! У тебя даже взгляд изменился, ты будто бы постарела лет на двадцать! Опомнись, Лина! Во что ты себя превратила?! Я долго, яростно, до хрипоты ругалась с Олежкой. А после, также отчаянно и без остановки рыдала в туалете, пытаясь оспорить его слова уже в своей голове. Только, вот знаешь, ни хуя у меня не получалось. Потому что чем больше я прокручивала в голове его пламенную речь, тем больше понимала, что наш «светлый разум» снова, блять, прав! Потому что благодаря ремеслу, благодаря знаниями, открывшим мне видение на более высокой эзотерической ступени, моя жизнь превратилась в настоящий Ад! Я стала видеть не только порчи, проклятия, оморочки — я стала видеть мир таким, какой он есть на самом деле! И мир этот оказался вовсе не ванильно-розовым, как я упорно хотела верить все свои тридцать восемь лет. Он чёрный, Гель. Как, ты, блять, умудряешься в нем жить? Впрочем, я догадываюсь. Нет. Теперь-то я точно знаю, откуда в твоих красивых глазах столько печали и усталости. Знаю, почему так стремишься к покою и уединению. Знаю, почему ты всегда пытаешься всех поучать и предостерегать — потому что видишь заранее самые хуевые варианты событий. Ты пытаешься объяснить, предупредить, да только никто же не хочет слушать… Гель, я очень устала. Я не хотела т а к. Да, наверное, сейчас это признание звучит запоздало и эгоистично. Быть может, ты подумаешь, что я просто жалкая слабачка. Возможно, ты скажешь, что это все период адаптации, который нужно пережить, перетерпеть. Типа, я должна быть сильной и все дела… Но я не хочу быть сильной! Я не хочу, блять, быть супер-охуенной ведьмой, способной ебануть заговор на десять страниц без запинки! Я не хочу быть той, кем я стала! Я хочу быть прежней, весёлой, абсолютно счастливой в своём глухом неведении, Линой Джебисашвили. Той, которая ни верит ни в какие ритуалы и ни за какие коврижки не будет их проводить. Той, которая любит жизнь, свою маленькую Луну и той, что никогда на свете не будет тянуться к этому яркому, палящему, бессовестно притягательному, Солнцу, которое поглотит её, не оставив и пепла… Прощай, Гель. Прости меня за слова, которые, быть может, ранят тебя слишком сильно. Прости за то, что ухожу вот так, не предоставив тебе права на пресловутое последнее слово, которое есть даже у приговоренных к растрелу. Прости меня за мой выбор. Я люблю тебя, но не могу больше, да и не хочу соответствовать ничьим ожиданиям. Я ухожу к себе. Не ищи.

Твоя непокорная, лунная девочка.

Лина.

… Лина обнаружила себя сидящей за широким письменным столом. Бескрайнюю темноту, зияющую в комнате и за окном съёмной, малогабаритной, квартиры, разбавлял полумрак круглой настольной лампы, роняющей неброский свет на лист бумаги размера А4, исписанный снизу доверху мелким, Слава Создателю, вполне разборчивым, почерком. Это был её почерк. Это было её письмо. Да, Лина писала о себе. Наверное, даже про себя — ведь здесь абсолютно отчетливо описывались события прохождения ею кастинга на главный мистический телепроект страны… Она действительно потеряла в том ангаре Луну. Она действительно повстречала там одну удивительную, будто излучающую солнечный свет, женщину, которую её любимая доченька уболтала сходить с ними завтра в кафе… Блять. Отбросив письмо, Джебисашвили опрометью кинулась к айфону. 27.07.2022 — гласили цифры на ярком, до боли знакомом, фоне, а значит, можно было благополучно выдохнуть. На календаре 2022 год. Никакой «Битвы Сильнейших» нет и в помине. Она не знает ни про какое ремесло, ни делает никаких ритуалов, и вообще, она, блять, никакая не ведьма! А эта писулька — всего лишь плод её полуночного бреда… Стоп! Переместившись в ванную, медиум плеснула себе в лицо пару ладошек воды. Волшебная жидкость тут же впиталась в кожу, добираясь до мозга и активизируя его, доселе дремавшие мирным сном, серые клетки. Отражение в зеркале смотрело на неё хмуро, с недоверием. Не хуже неё самой оно знало, что происходило, когда, в далёком детстве, её находили в неожиданных, очень странных, местах. Тогда отец не раз помогал ей прийти в себя. Только теперь его не было. Но, быть может, это странное послание — знак, данный им с того света? Вернувшись в комнату, Лина ещё раз перечитала письмо. Липкий, иррациональный, незнакомый доселе, страх, все больше овладевал душою девушки во время прочтения. Она понимала, что хотел передать ей отец. И почему это сумасшедшее видение озарило сознание именно сейчас… Ей не потребовалось много времени для того, чтобы найти среди контактов тот самый. Чтобы кинуть, точно камень в воду, это резкое, в одночасье покрывшее щеки румянцем, сообщение «извини, завтра я не смогу с тобой встретиться». Чтобы, не дождавшись ответа, от находящегося в сети абонента «Ангелина Изосимова», с чистой душой, наконец, закрыть страницу. Уф… Теперь можно было вздохнуть спокойно. Или…нет? На самом деле, девушке было жутко стыдно перед новоиспеченной коллегой. Ангелина ведь и вправду очень понравилась ей на «багажнике». Она неожиданно и весьма выгодно выделялась на фоне остального, «мычащего» и бьющего в бубен, стада. Она показалась Джебисашвили очень интересной, глубокой и невероятной светлой, хотя и нрав крутой за версту ощущался. Но отчего-то она внушала полное, безоговорочное доверие — не могла же её суровая и чутко чувствующая людей, Луна, так просто пойти на руки к плохому человеку! Ещё и сказки её слушала с интересом, да и как было не слушать — если голос её, точно речка льётся, а от улыбки, кажется, расцветает все вокруг? К ней тянуло, безумно тянуло — и девушка очень обрадовалась, когда дочурка, с лёгкостью обойдя все витиеватые взрослые диалоги, так просто позвала её с ними в кафе! Лина была смущена, но в глубине души, очень благодарна своей маленькой девочке. Девочке, которую она будет вынуждена завтра очень-очень расстроить. Эх. Выпустив из груди тягостный, обречённый вздох, Джебисашвили взяла в руки айфон, с тяжёлым сердцем вернувшись на свою страничку. Туда, где её уже ожидало проклятое новое сообщение. «Ладно» — шустрая же, колдовка! Вот так всегда бывает, когда не надо! А, быть может, у неё есть шанс все переиграть? Ведь даже самая маленькая, незначительная мелочь, сможет изменить сценарий, выстроенный большой и сильной Вселенной? Да! В конце-концов, кто, как ни мы, люди, закладываем маленькие кирпичики в неисчерпаемый фундамент Мироздания? Кому, как ни нам, принимать окончательное решение, в каком именно доме мы будем жить? Ай, была, ни была! Мысли бесконечными, спасибо, ещё не жужащими, роями, кружились в голове, а неугомонные пальцы Джебисашвили уже набирали текст нового сообщения: «А как насчёт…послезавтра?» Раз, два, три. «Хорошо, посмотрим. Поглядим» Ответила! Ура! Медиум воодушевленно взяла в руки знакомый уже до ужаса, лист, в который раз перечитав отцовское послание, написанное её же рукой. Кажется, в нем нужно кое-что изменить? Нет! Его надо п е р е п и с а т ь! Через несколько уверенных, быстрых штрихов, перед Линой лежало уже совершенно другой письмо. В нем, как и в предыдущем, была указана та судьбоносная встреча в кафе — только не следующий день после съёмки «багажника». Как и в предыдущем, в нем описывалось начало их яркого, запретного, головокружительного, романа. Только вот, в отличии от предшественника, этот текст не хранил в себе боль той несчастной, сломленной, Лины, поддавшейся чужой воле, и не сумевшей отстоять право на свое собственное гордое «я». Эта Лина была сильнее. Да, эта Лина также горячо и отчаянно любила свою солнечную, вредную, до мозга костей повернутую на ремесле, ведьму. Но она не менее сильно любила и себя — настолько, что могла уйти, хлопнув дверью, в случае, если та даст повод подумать, что девушка недостойна любви и уважения только лишь потому, что не хочет признавать существование проклятий, порч и прочей нечисти. Да! Поставив точку в последнем предложении, Джебисашвили воодущквленно подняла взор к небесам. Спасибо, папа. Я поняла тебя. Я услышала. Я сумею все изменить. Спи спокойно…