Beast

В дверной проем комнаты, освещенной лишь слабым светом диодов под потолком, заходят два молодых парня. Один явно немногим старше самого Хенджина, а тот, что чуть позади, выглядит более взрослым. Улыбчивый брюнет почти вбегает в комнату, с радостным :«Хён!», явно адресованным Чану, и тормозит, останавливаемый рукой темно-русого парня с закрытым челкой лбом, почти налетая на беспомощно лежащего на полу Хенджина. Заметив полные боли и надежды глаза, что пронзающе отчаянно смотрели на него снизу, он немного опустил уголки широкой улыбки, в растерянности приподняв брови, и, смотря на связанного мальчишку, словно на грязный половой коврик, слегка удивленно спросил: — Чан-хён, это что? — Ваш подарок, Нини, — мужчина мягко, почти ласково улыбался, делая затяжку — вы сегодня отлично справились. Огромные карие глаза в ужасе смотрели на уже шире улыбающееся приближающееся лицо. Чонин присел на корточки, и заправил чужую мокрую от пота прядь за ухо: — Хорошенький. Спасибо, хён! Он поднял лицо на старшего, сидящего в кресле в углу спальни. От широкой улыбки-оскала глаза закрылись в черные полумесяцы ресниц. Второй парень, стоявший все это время в проходе, с хлопком закрыл за собой дверь. Вот и всё. Хенджин устало закрыл глаза и со стуком опустил раскалывающуюся голову на пол. Так он и закончит свою жизнь: в душной комнате, сломанного и еле живого его пустят по кругу, возможно, поиздеваются над трупом, и выкинут на помойку то, что останется. Если что-то останется. Он никогда больше не увидит своего отца, чье плечо из его же табельного прострелил зверь при первой их встрече, своих друзей, он вообще больше никого не увидит. Никого и никогда. Последним в его угасающем сознании будет грязная простынь или лица его мучителей. Похлопывание холодной ладонью по разбитой щеке вырывает из потока жалости к себе в реальность. Его тут ждут голодные звери. Хенджин разлепляет покрасневшие глаза и видит перед собой все то же улыбающееся лицо с ямочками на щеках и лисьими глазами. Его посиневшие, растертые веревкой в кровь руки развязали, он все равно ими ничего не сможет сделать. Они такие же бесполезные, как он сам. Усаженный к изголовью ненавистной кровати, с лицом сжимаемым теми же ледяными ладонями, он окинул взглядом подошедшего к кровати парня, что все еще так и не проронил ни слова. Его пронизывающий до костей взгляд был полон равнодушия, словно все происходящее совершенно его не интересовало. Горячие слезы вновь залили красивое поломанное болью лицо. — Я не хочу, пожалуйста не надо… Сидящий перед ним брюнет хмыкает: — Хен, а он смешной! — он переводит взгляд на Хенджина и, не прекращая напрягать лицо в застывшей оскалом улыбке, говорит — Как будто тебя, маленькая блядь, кто-то спрашивал. Резко, в одно движение он впивается в бледное тощее, усеянное синяками бедро и стягивает кричащего мальчишку вниз, укладывая поясницей на свои колени. Не церемонясь, он запускает руку между худых ног, резко вторгаясь сразу двумя пальцами в сжатое от страха колечко мышц. Хенджин вопит так, как будто его режут. Что, в принципе, не далеко от правды. Боль просто адская, он чувствует каждый изгиб костяшек и ногти, поврежденные нежные ткани уже долгое время не могут зажить, им просто не дают этого сделать, сажая на член снова и снова, а теперь и это… Стоящий в стороне темно-русый парень внезапно оказывается рядом и вдавливает узкие, угловатые, еще не раскрывшиеся в полную ширь плечи в матрас, не позволяя сдвинуться и на сантиметр от продолжающейся пытки. Глубоко проникнув указательным и средним пальцами в корчащегося в агонии подростка, исследуя его изнутри, Чонин сгибает пальцы, вытаскивая их обратно все еще под аккомпанемент хриплых воплей, и, с нечитаемым выражением лица, смотрит на остатки чужой спермы на руке вперемешку с разводами крови. — Какая жалость, мальчик-то поюзаный, но так даже лучше, правда, Сынмин-хен? — Чонин смотрит, как тот забирает любезно предложенную сигарету из мощных рук Чана, зажимая её между губ. — После нас всех от него все равно ничего не останется. — Неожиданно он вновь проходится ладонью по поджатым яичкам и скользит обратно в манящую, блестящую от смазки и спермы растраханную дырочку. На этот раз пальца уже три. Только теперь закричать мальчишке не дают, в это же время две длинные фаланги уже другой человек сует ему в рот, затыкая. Он надавливает на язык и собирает лужицу слюны, ощупывает поврежденное небо и всю покрасневшую от постоянного использования полость рта. Поток горячих слез и хрипов не прекращается. Вырываться бесполезно, но Хенджин все равно в отчаянии дергается всем телом. Оно из последних сил не желало сдаваться и умирать вот так, растерзанным. Конечности до сих пор его не слушаются, корпус вдавлен в кровать, а одна нога уязвимо отведена в сторону, ничего не скрывая от чужих глаз и рук. Он давится рыданиями от боли и унижения. — Ты что, вырвал ему зубы? —прищуриваясь и присматриваясь, наконец, подает голос все это время молчавший, не отрываясь от изучения на ощупь чужого рта. — Только один. Это был воспитательный процесс. — Зверь открыто усмехнулся с сигаретой в зубах, сосредоточенно глядя на ритмично исчезающие в анусе Хенджина чужие пальцы. Его посетила мысль. Не долго думая, он вынул окурок изо рта и затушил об узкое запястье, безвольно валяющееся рядом. Хрупкое тело подбросило от пронзившей боли, перешедшей в острую ноющую. Он не мог ничего сказать, только трясся всем телом. Чонин отдернул от чужих бедер руку. — Чанни-хен, зачем ты это сделал! Он так сжался, я думал, уже без пальцев останусь! — не прекращая улыбаться, сказал младший. — Не остался же. Не капризничай, — смирил его черным прямым взглядом Бан, — подготовь его получше, сегодня мы с тобой будем как никогда близки. — растягивая край пухлых губ сказал он, прикуривая от стальной зиппо новую сигарету. Все таки он был сегодня в хорошем, благосклонном настроении. Будь это не так, парень бы уже держался за сломанный нос или что похуже. Зверь, лучший киллер клана Ли, не прощал выпадов в свою сторону, тем более от сопливого младшего, пусть и талантливого. Он положил полупустую мятую пачку красных Мальборо обратно на стол. Сынмин слегка повернул голову к старшему, одной рукой продолжая надавливать на судорожно колышущуюся от частого дыхания и стонов боли белую грудь с бледным розовыми бусинами сосков, а второй вынул изо рта сигарету, выпуская туманное облако сизого дыма. Бан кивнул ему подбородком: — Фас. Тот отвернулся обратно к своей жертве, и до этого пустые глаза сверкнули бликом. Нет, не похоти. Чистой агрессии. Вернув сигарету в рот, он быстро перекинул ногу в черных рваных джинсах через измученное тело, и сев поудобнее, в тот же момент впился двумя руками в тонкую шею, сдавливая. Вены на запястьях и предплечьях вздулись. Он, и вставший за его спиной Чонин, дикая улыбка которого разрезала юное лицо, наслаждались прекрасным зрелищем — сознанием, покидающим истерзанное тело. Ну вот и отмучился. Он никогда больше не услышит пения птиц и не встретит закат солнца по дороге из школы, не будет учить хореографию, оставаясь один в зале с большими зеркалами, не сможет кому-то улыбнуться. Если бы его сейчас не душили, он бы почувствовал в горле ком. Перед глазами обрывками всплывают образы. Отец. Наверняка, он уже мертв. Друзья. Они никогда не узнают, как умер Хенджин. Может, и слава Богу. Хёны из кружка по танцам. Простите, он не сможет с вами выступить в финале этой весной. Он так многого ещё не успел… И не успеет. Блаженная тьма. Стеклянные глаза, обрамленные треугольниками черных слипшихся от влаги ресниц невидяще смотрят в потолок, мышцы лица расслабленны. Из кровоточащего уголка приоткрытого, пытавшегося до последнего сделать хоть один вдох рта по бледной щеке ещё стекает красно-прозрачная слюна, а на пухлой нижней губе, красивой, даже будучи разбитой в мясо, видна уже подсохшая сперма. Теперь его лицо по настоящему кукольное — неживое. Жилистая длинная кисть отпускает горло, проводя костяшками но нежной коже, вторая расстегивает ширинку, освобождая крепкий стояк. Чан не отрывая от этой картины глаз, поправляет снова вставший член в штанах и затягивается никотином крепче. Шоу начинается. Тишину разрушает звонкий звук пощечины. Обмякшая на подушке голова со слипшимися от пота волосами от удара резко поворачивается в сторону. Угольно-черные пряди разметались по подушке и белому, как мел, с красным от удара пятном на щеке, грязному, но гладкому фарфоровому лицу. Бедный мальчик заходится в приступе жуткого кашля и роняет голову обратно, отчаянно пытаясь вдохнуть. Он ещё не здесь, совсем потерянный и не понимает, что происходит. Мутный взгляд полузакрытых глаз не видит ничего, в том числе и крупной головки чужого, блестящего от естественной смазки члена, что находится уже в непосредственной близости от его все еще открытых, замученных губ. Чан, замерев с поднесенной к губам сигаретой, ловит взглядом каждое движение. В темноте видны лишь очертания его белой майки, огонек тлеющей сигареты и блеск жадных глаз, перекликающийся с блеском металла на крепкой шее. Дьявол во плоти. Сынмин нетерпеливо берет чужую челюсть в руку, сминая щеки и надавливая на них пальцами, давая сломанному ангелу понять, чего от него хотят, и, получив желаемое, тут же входит на всю длину в податливую влажную полость, скользя по языку до самого его корня, и, наконец, упираясь в поврежденную стенку горла. От жара он чуть не роняет изо рта окурок. У мальчишки явно нездоровая температура, он весь горит. Это добавляет острых ощущений. Чувствуя нарастающее сокращение глотки в новом приступе кашля, так восхитительно стимулирующее крепкий длинный член, Сынмин поднимает верхнюю губу, молчаливо обнажая передние зубы и десны. Он на секунду наполовину выходит, давая сделать вдох, чтобы потом отпустить себя и начать ритмично трахать чужую безвольную голову, фиксируя челюсть, словно это не живой человек, а какой-то предмет. Ствол от такой стимуляции ещё больше твердеет, мошонка ощутимо шлепает точеный подбородок, по ней течет слюна, добавляя пошлых звуков. Хенджин едва ли был сейчас в сознании. Такой горячий, влажный, красивый и удобный, пользуйся сколько угодно. В нем было просто охуенно. С губ трахающего рот другого парня на особо сильных толчках слетали шумные выдохи. Дыхание сбилось, русая челка прилипла ко лбу. Кажется, он завёлся не на шутку. Младший, стоя за его спиной, не прекращая жутко улыбаться, облизнулся и, дождавшись одобрительного кивка от Чана, стянул с себя кожаную куртку и давящие на увитый венами стояк джинсы вместе с кельвинкляинским бельем, оставаясь в черной майке, открывающей вид на накаченные руки и грудь. Учился у лучших. На его шее в полумраке комнаты блестела такая же, как у курящего в кресле мужчины цепь. Хлюпающее звуки члена, то и дело исчезающего во рту размазанного по кровати мальчишки, обтянутого его пухлыми, будто созданными для этого губами, сопровождаемые скрипом и хлопками о стену кровати, не на шутку заводили. Опустив руку на уже полностью стоящий член и облегченно выдохнув, Чонин огладил себя от почти уже звенящих яиц по всей длине до головки и подошел ближе, к главному действу. — Посмотри-ка, Нини. Он идеально смотрится с членом в глотке. — задумчиво бросил старший из облака дыма в темном углу. Чонин послушно перевел взгляд на лицо парня, которое сейчас трахал его хён. Твою мать. Это было горячо. Закатившиеся глаза, мокрые дорожки слез и слюны, смешанной и взбитой резкими движениями с предэякулятом залили щеки. Сынмин неожиданно полностью вынимает мокрый от естественных жидкостей член, неровно и громко дыша. На его отстраненном лице, как обычно, не было эмоций, когда он произнес, на секунду показывая скользящий между губ язык: — Стащи куколку пониже, покажу фокус. Пока худое тельце мальчишки пытается откашляться в недолгие секунды свободы дыхательных путей, младший из монстров, обхватив тонкие щиколотки длинными холодными пальцами, стягивает разбитое создание ниже. Русоволосый парень слезает с кровати и кладет измученную, слабо стонущую голову Хенджина на край матраса. Закидывая черный затылок вниз, он входит в горячий рот под новым углом. Теперь через красно-синюю от недавнего удушья кожу длинной шеи хорошо видно входящий член, а тяжелые яйца ложатся на лицо. — Блять…— выдыхает Чонин с на мгновение дрогнувшей улыбкой. Сынмин снова набирает свой темп, безжалостно тараня глотку почти бессознательного Хенджина. Он кладет ладонь ему на кадык, чтобы чувствовать движение собственного члена, размашисто входя в разъебаный рот, с которого на пол капает обильно выделяющаяся, слегка пенистая от непрекращающегося движения вязкая слюна. Чонин бросает взгляд на до сих пор безучастного мужчину в кресле и, увидев какими он глазами смотрит на происходящее, решает поторопиться с подготовкой. Он чувствует, что в противном случае, станет следующим. С приросшей к лицу улыбкой младший забирается на кровать, устраиваясь между худых бедер, разводя их шире. Какие же они приятные на ощупь… но пульсирующая, сжимающаяся влажная дырочка манит сильнее. Он выливает смазку, взятую с тумбочки у кровати, прямо на член, морщась от прохлады, и одним плавным движением, держа за тазобедренные косточки несчастного ангела, входит в расслабленное хрупкое тело под собой. Тело же протестующе выгибается в позвоночнике, показывая веер ребер через тонкую кожу в полной красе. Хочется их сломать. И младший зверь себе в этом желании не отказывает. Он перемещает руки с таза на тощие бока, крепко сжимая хрупкие кости, и буквально натягивает содрогающегося от боли мальчишку на свой стояк, так и оставив его с прогибом в пояснице, не отстраняясь далеко. Жадно облизываясь, он начинает яростно вколачиваться в противоход Сынмину, имеющего несчастного парня в рот. Дорвался. Это горячее худое тело можно трахать не заботясь о последствиях. Чонин окончательно отпускает себя, наконец, прекращая улыбаться, и рыча, остервенело вбивается в Хенджина, пошло шлепая напряженными яйцами и тощие ягодицы, хлюпая смазкой и кровью, пачкая простыни багровыми каплями. Это жалкое, когда-то чистое нежное создание теперь так и дергается в двух парах когтистых лап, безжалостно его терзающих. Чан поднимает раскаченные плечи вверх, демонстрируя мышцы во всей красе, и с шумным выдохом лениво потягивается. Детки поиграли, теперь его очередь. Он встает со своего места, расправляет широкую сильную спину и, ухмыляясь, забирается на кровать. Словно вожак львиного прайда, он неспешно подбирается к добыче. Мужчина медленно ложится на бок и опирается на локоть, возвышаясь горой мышц над все ещё сотрясающимся от толчков многострадальным тазом мальчишки снизу. Он лениво поднимает взгляд из-под прямых бровей на совершающего последние фрикции Сынмина, на его виднеющийся в чужом горле член, который, судя по дерганно двигающемуся кадыку, изливается в бедное сломанное существо, и проверяет пульс, на обожженном окурком запястье. Видя собственную метку, он ухмыляется шире, звучно выпуская носом воздух. Пульс еле прослеживается. Чан вздыхает и снова поворачивает голову к Сынмину, делая в воздухе неопределенное движение рукой. Без лишних споров, тот отстраняется, дожимая последние белесые густые капли на избитое мокрое лицо подростка. Чонин, в свою очередь, замечая кивок в сторону от заправляющего член в штаны старшего, выходит тоже. — Мини, принеси мокрое полотенце. — обманчиво мягким тоном говорит Бан, поднимаясь с пригретого места. Сынмин, толкнув языком щеку, молча выходит из комнаты, через минуту возвращаясь с тем, о чем его просили. Чан переползает выше, перекидывая ногу через измученного Хенджина, кладёт его тяжело хрипящую голову на свою широкую ладонь и аккуратно вытирает лицо. — Ну, тише-тише. — низко и негромко говорит он, и это как будто и вправду помогает, — Скоро всё кончится — он аккуратно гладит нежную кожу влажной махровой тканью, очищая. Приятная прохлада на контрасте с высокой температурой тела заставила мальчика приоткрыть глаза. Увидев перед собой спокойное лицо мучителя, он зажмурился и плаксиво всхлипнул. Пухлая нижняя губа в крови мелко дрожит, новые слезы покатились по чистым щекам. Чудовище наклоняется и широким движениями языка слизывает их. Когда это кончится? Пожалуйста, пусть это закончится… Крепкая кисть с выступающими венами продолжила вытирать полотенцем совсем уж безобразные участки кожи, спускаясь все ниже, дошла до бедер. Когда худые ноги снова раздвинули, убирая мокрой тканью подтеки крови и смесь всего остального, Хенджин издал громкий надрывный всхлип. Чонин, все еще находясь неподалеку, с членом в руке непонимающе спросил: — Зачем ты с ним возишься, хён? После нас ему все равно дорога на помойку. Сынмин, куривший стоя у двери, наблюдал. Да, похоже у Зверя действительно хорошее настроение — нос младшего все ещё цел. Не отрываясь от своего занятия, Чан с диковатой улыбкой ответил: — В чем веселье трахать труп? Никакой реакции. Хотя именно его — было бы забавно, — жуткая улыбка становиться шире. — Все же, это сынок Хвана. — Что?! Реально?! — Веселье старшего передалось Чонину. — Хен, ты такой крутой! Где-то у изголовья кровати от этих слов жалобные всхлипы стали чаще. Вскоре грязное полотенце полетело на пол, составляя компанию до этого одиноко валяющемуся там поводку. Сынмин затянулся глубже, когда огромная спина в белой майке, загородила обзор. Чан все же стянул черные карго вместе с боксерами, соскреб вяло сопротивляющегося Хенджина с простыни и усадил на себя, обнимая его крест на крест и опираясь корпусом на изголовье кровати. Вставший большой член уперся точно в ложбинку между ягодиц. Какой же мальчик горячий, он точно не здоров. Впрочем, какая уже разница. Черные, горящие бездной глаза, поймали восторженный взгляд Чонина и приглашающе скользнули по худому тельцу скованному мощными руками. Хенджин выглядил сюреалистично, словно фарфоровая хрупкая кукла, что чудовищно беспомощно смотрелась на контрасте с огромным, держащим его монстром. Зверь был больше черноволосого подростка минимум раза в два. От этого вида, опадающий уже было член вставал крепче. Пугающе улыбающийся брюнет подполз ближе, снова устраиваясь между чужих многострадальных ног. Щиколотки, бедра, внутренняя их сторона были усеяны синяками, а острые дрожащие колени сбиты в кровь. В этот раз он не отказал себе в удовольствии провести ладонями от самых кончиков аккуратных пальцев на узких ступнях до тазобедренных костей. Мальчик начал плакать сильнее, уже совершенно не сдерживаясь, порой переходя на вой. Видимо, пришел в себя. Чан блаженно прикрыв глаза, прильнул к его шее: уткнувшись между ней и плечом, он глубоко вдохнул. Так пахнут ангелы. Хенджин не пытался уйти от прикосновений, сил на это не было. Обнимаемый монстром, находясь в стальной ловушке его лап, чувствуя его огромное возбуждение, он просто рыдал навзрыд от боли и страха. Не обращая внимания на страдания мальчишки, Чонин снова добавил смазки, на этот раз плеснув ее на чужой покрасневший задний проход, попадая и на яйца Чана. Наконец, он вошел в податливую влажную тесноту юного тела. С губ сорвался выдох удовольствия, перекрываемый стоном боли. Чан накрыл половину кукольного лица ладонью, ощущая ей влагу слез и слюны. Как же в нем охуенно. Младший начал совершать поступательные движения, чувствуя на щеке дыхание хена и обрывки вздохов Хенджина, проходящие через чужую руку. Это пиздец как заводит. Через минуту он почувствовал, как кроме его члена во влажную растраханную дырочку входит сразу два чужих неровных жилистых пальца. Нежное нутро буквально раздирала боль, мальчишка хрипел, опустив лохматую голову. Оба его изящных растертых запястья Чан удерживал одной рукой, второй наскоро подготавливая анус для собственного внушительного стояка. Он добавил ещё палец, смазка делала свою работу. Чонин закусил губу и развел сбитые колени их добычи шире для удобства, он чувствовал каждую фалангу своего сонбэ и то, как его мошонка буквально касается жилистой крепкой кисти. Черт, он так долго не продержится. Подняв совершенно неадекватный взгляд с расширенными зрачками на Бан Чана и получив такой же в ответ, он кивнул, не выпуская нижней губы из плена зубов. Зверь оскалился в улыбке, заражая ей младшего, как бешенством. И вот, парень чувствует, как чужие пальцы выскальзывают из горячего нутра и на смену им приходит нечто гораздо крупнее. Бедный мальчик из последних сил кричит, заглушаемый чужой ладонью и дергается. Разъяренное чудовище прижимается красивыми губами к его уху и шипит: — Еще хоть раз так сделаешь, и я сломаю тебе каждый палец. В подтверждение своих слов он убирает руку с поломанного болью лица и резко оттягивает тоненький мизинец на левой руке, опасно отводя его в сторону от остальной ладони. Раздается высокий вопль и шепот сквозь всхлипы: — Не..Не надо!! Не…Надо.. — Вот и славно. Чан мажет пухлыми губами по разбитой пощечинами скуле и медленными толчками проталкивает возбужденный орган внутрь. Крупная головка вошла. Хмурясь, Чонин облизывается и шипит, но не смеет что-то сказать. Мальчик между ними хрипло, почти беззвучно кричит от боли, непроизвольно пытаясь слезть и уйти от острой непрекращающейся, а лишь нарастающей боли. Простынь снова пачкается багровыми пятнами, на этот раз их намного больше. Зверь же сдерживает обещание и, глубоко толкаясь, входя на всю немаленькую длину, дергает за так и зажатый в кулаке мизинец до характерного хруста. Хенджин обезумев от боли, вытягивает шею и, широко распахнув покрасневшие глаза, из последних сил пытается кричать, но убитая глотка не дает этого сделать. Он просто в очередной раз хрипит. Невидящие от слез глаза смотрят на диоды на потолке, все тело бьет мелкая дрожь. Лучше бы он умер. Два животных, начинающих толкаться внутрь обильно кровоточащего от интенсивности использования, растянутого колечка мышц, так не думают. Разбитая кукла в их руках обмякает. Сынмин смотрит на это с долей отвращения. Чувствовать своим членом пульсирующий член другого мужика в одной дырке? Нет, спасибо, такое не для него. А вот подрочить на растерзанное монстрами тело можно, и он терпеливо ждет очереди, выкуривая очередную сигарету. Булькающие хлюпы, загнанное дыхание и рычание заставляют член крепнуть снова. Два диких животных на кровати даже не замечают, что сознание покинуло зажатого между ними мальчика. Они остервенело продолжают долбиться в и без того порванные ткани, сохраняющие жар от льющейся крови, бездумно гонясь за своей разрядкой. Первым спускает внутрь Чонин, запрокинув голову и показывая блестящую от пота в полумраке шею, в серебряной тяжелой цепи. Мокрая насквозь, прилипшая к мощному телу черная майка не скрывает сокращающиеся в экстазе мышцы живота. Чан, чувствуя стекающую вниз густую горячую спрему донсэна, пока тот еще внутри, делает несколько особенно глубоких, сотрясающих хрупкое тельце толчков, кончая следом, выскальзывает одновременно с Чонином из обильно истекающей семенем, судорожно пытающейся сжаться обратно дырочки. Он брезгливо скидывает бессознательного тощего в синяках подростка на пол. Теперь он бесполезен. Или нет. К лежащему на полу телу, расстегивая джинсы, подходит Сынмин.