Трещины на льду

       Алан бежал по лесу уже не разбирая дороги, только, казалось бы, чудом уворачиваясь от деревьев. В груди он прижимал кожаный портфель, содержимое которого и было причиной, по которой он сейчас спешно спасался бегством, зная, что даже мольбы самой Богине ему не помогут, не тогда, когда за ним по пятам идёт Юго, изредка глухо посмеиваясь откуда-то из темноты, словно боу мяу, загнавший свою добычу в угол, и теперь с усладой наблюдая как та истерически пытается выбираться, все ещё думая, что способна на это.        Алан потратил столетия своей жалкой жизни на изучение науки и открытия во всевозможных областях, которые, с огромной печалью осознавал парень, уже никогда не увидят свет. Ещё в юности он получил предупреждение от самого Глипа, который настоятельно рекомендовал бросить все это, живя как все и не забивая себе голову. Тогда, будучи ещё юным, горячим идиотом, ничего не понимающим в жизни и том, как она устроена, Алан лишь отмахнулся, мол, ворчит старик, видать завидует его таланту и уму. Но нет, как он сейчас понимал Глип не желал сделать ему хуже, не хотел убивать мечту горячо любимого ученика, он стремился его спасти, уберечь от невзгод в виде собственной семьи, собственной власти, чьи желания и нравы он знал как никто иной.        Юный дурак не послушал, отмахнулся, оскорбил учителя и довольный собой ушёл в закат, в, как он думал, счастливую жизнь, в которой он станет тем, кто приведёт его народ к новой эре и новым свершениям, откроет то, о чем они ранее и мечтать не смели, поможет любому коснуться неба и звёзд. Наивный юнец, иначе и не скажешь. Теперь, убегая из последних сил, он понял, что это не он такой неповторимый гений, который сможет свершить технологический прорыв спустя десятки тысяч лет. Нет. Это совет предпочитает стабильность неизведанности, опасности и неожиданности. А он, считавший, что смеет рушить сей устой, идти против воли бессмертных, бросать им вызов, теперь слушает громкий, полный презрения смех, и Алан знает, что теперь уже ничего не имеет смысла, ни его жизнь, ни то, на что он её потратил, ни то, что он мог бы открыть и сделать. У него нет второго шанса. Именно здесь он встретил свой конец. В снежном лесу, на холоде, очевидно в каком-нибудь сугробе под хохот перворожденного, отправленного по его душу.        — Милый, — чуть ли не мурчит Юго откуда-то сверху, — Не серчай, душка, работа у меня такая, сам понимать должен, — на мгновение в голосе бессмертного можно услышать сожаление с щепоткой жалости к, казалось бы, ни в чем не виноватому парню, чьи стремления были чисты и искренни, непорочны и вызваны лишь жаждой нового, что, увы, не совпало с планами совета, предпочитающего стабильность, — Там дальше озеро, смотри, лёд ещё тонкий, а ты у нас слепыш, не увидишь, и потоки вакфу, судя по твоим метаниям, уже не так помогаю тебе ориентироваться, — в наигранной заботе и переживаниях слышно издевательство и желание оскорбить, задеть, унизить слепого учёного, посмевшего пойти против воли великих и диктовать свои правила.        Алан уже изрядно устал. Часы беготни по лесу дают о себе знать. Ноги подкашиваются, воздуха катастрофически не хватает, а голова начинает кружиться.        — Иди нахер, — со всей злобой, что у него только есть, плюёт Алан, замечая, как Юго, до этого лениво прыгающий с дерева на дерево вслед за своей добычей, резко останавливается, видимо, прижимая руку к груди, и театрально вздыхая, словно до глубины души оскорблен, — Сам же, выродок, слеп как наш народ пред вами, — слова срываются с губ легко, сопровождаясь усмешкой, вызванной осознанием того, что теперь то он его действительно задел.        Парень начинает жалеть о собственных словах уже спустя секунду, когда Юго хватает его за шиворот, со всей силы бросая его вперёд, проламывая его телом несколько десятков деревьев и ломая столько же костей. Алан, сквозь звон в ушах, слышит, как тот чуть ли не рычит, спешно подходя к своей жертве, хрустя пальцами, как бы сообщая, что теперь игры кончились, и он сполна воздаст за эти резкие, необдуманные слова. И учёный уже с миллион раз успевает пожалеть об этом. Пока перворожденный был в хорошем расположении духа у него был хоть какой-то шанс, у него было время придумать хоть что-то, но теперь никто, даже сама Богиня, явись она сюда лично, не поможет.        Он чувствует, как его грубо хватают за грудки, вновь кидая куда-то вперёд, словно надоевшую, нелюбимую игрушку, словно он ничего не весит. Всё, что парень сейчас ощущает - боль, невыносимая, заставляющая биться в агонии. Его кости сломаны, сам он напоминает тряпичную куклу, воистину чудо, а точнее проклятье то, что он до сих пор жив. Жив, после того как разозлил Юго. Алан бы предпочёл умереть ещё от первого броска, но, видимо, у бессмертного свои планы, и в них не входит быстрое избавление от боли, разочарования и отчаяния.        Юго вновь подходит к нему, на сей раз хватая за волосы, некогда белые, как снег, а теперь же алые от крови. Он наматывает их на свой кулак, грубо приподнимая парня. Несколько мгновений и губы перворожденного расплываются в пугающей улыбке, которую можно ощутить каждой клеточкой своего тела, и даже зрение не требуется, чтобы понять сколь же от неё веет безумием.        — Я же говорил, аккуратнее, милый, — голос сочится ядом, а руки, держащие чужой волос, слегка трясутся, явно в нетерпении предстоящего.        Алан успевает смириться со своей участью, и очень вовремя, потому что в тот же миг его хватают за шиворот, вновь кидая, но на сей раз не так далеко, но это совершенно не радует. Юго кинул его на лёд, на котором тут же пошли трещины. Не проходит и нескольких мгновений, как окровавленное тело проваливается под лёд, прямо в холодную воду, тут же окрашенную в алый цвет. Лёгкие, которые и без того не могли набрать воздух и, кажется, были в некоторых местах повреждены осколками ребер, заполняются водой, а сознание шепчет простую, неумолимую, но такую отягощающую истину - это конец, конец всего, конец его исследованиям, на которые он потратил века непосильной работы, конец его мечтам, его стремлениям, конец его беготне, конец его жалкой жизни, которую он потратил на возможность обеспечить лучшее будущие своему народу, и все это лишь для того, чтобы один ранимый ублюдок, ущемленный упоминанием собственного недуга, избил его, превращая в подобие каши, а после кинул в ледяную воду, наблюдая как Алан задыхается и проживает свои последнии мгновения, осознавая, что ничего из того, что он делал не имело смысла, и так будет впредь с каждым, чьи идеи идут вразрез со стремлениями совета и его нездоровой манией стабильности.        Вакфу покидает тело бывшего учёного, устремляясь куда-то ввысь. Юго кривит губы, а после сплевывает кровь, от донельзя сильно прикусанной щеки.        Власть и желания совета ломают не только тех, кто стремится достичь чего-то нового и ранее не виданного, но и тех, кто просто отказывается следовать уже устоявшимся порядкам. Для совета нет разницы между наглым учёным и собственным братом. Есть лишь два варианта - либо подчинение, либо смерть. В его случае второе не имеет никакого смысла.