Ферма химер

Единственное, что не вписывается — отросшие за год ногти. Длинные, кривые, желтоватые к концу, никак не подходящие к белой скатерти, на которой лежат изо дня в день. — Погода сегодня, конечно, дерьмище редкостное, — я закрываю окно и задергиваю штору. На столе чашка с жасминовым чаем и бутерброды с колбасой, кинематографичной, как из советского гастронома, с крупными кусочками жира. Фигура напротив сидит смирно, как и всегда, устроив руки перед собой. Я не знаю, куда обращен ее взгляд, потому что глаз у нее нет. Рта, носа, бровей — тоже нет, на их месте гладкая ровная кожа. Лицо, которое я вижу каждое утро, ничем не отличается от поверхности дипломата, где лежат документы фирмы для отчетности. Их я сдаю в понедельник. — На метро, что ль, — прикидываю, откусывая от бутерброда, и зёрнышки жира ощущаются на языке как что-то живое. — В такой ливень в пробках торчать буду часа два. В стекло тарабанит дождь, снаружи шумно и неприветливо. Фигура напротив в такие моменты кажется почти уютной, и жидкие волосы, забранные в косой пробор, не вызывают гадливости. — Ладно, пора. Перед тем, как выйти из кухни, я бросаю взгляд на картину над столом. Оранжевые пятна на черном фоне похожи на апельсины с потрескавшейся кожурой. Почему Саня назвал ее «Ферма химер» я никогда не узнаю. Помню только, что он тогда, на балконе, когда курили, задвинул целую речь про свойства наркотиков расширять границы сознания, про Перу и айяуаску, про Кастанеду и пейот, а я стоял, такой же обдолбанный, далеко не ради самопознания, и кивал. Потом мы докурили, я залип на рисунок футболки, а Саня лыбился в темноту, протягивал пальцы и трогал ее. Ночью он намалевал на куске картона, который отодрал от коробки с кукурузными хлопьями, маркерами вот это. А на следующий день передознулся, уже на левой хате. Если б не сдох — нахер мне эта дичь? Висит на память, в рамочке, почти искусство. Кроме этого все равно больше ничего не осталось. Бывшие наркоманы с точностью до часа могут сказать, сколько времени они без дозы. Я чистый триста шестьдесят восемь дней. Но я бы все равно не смог забыть, когда началось — сдох Саня, через неделю от меня ушла сожительница, через две появился Человек без лица. — Доброе утро, Николай Сергеевич! — улыбается Вика, стажерка, когда я захожу в кабинет и снимаю пальто. — Я вам кофе уже сделала! Я сдержанно благодарю — бесячая девчонка. Лицо тоже какое-то оранжевое, на шее ярко заметен переход на нормальный оттенок кожи, намазалась и пришла. Ресницы слиплись от туши. Очки уродливые. Кто ее принимал на стажировку? На обед плов и салат из морковки, приносят из соседнего кафе. Вика греет в микроволновке уху и воняет рыбой на весь кабинет. — Николай Сергеевич, а мы собираем на юбилей Наталье Степанне! — радостная, как сваха, вплывает посреди обеда бухгалтерша, и приходится дать ей денег, чтоб отстала со своей юбиляршей. К вечеру дождь только усиливается. Я морщусь, глотая третий за день кофе, и пишу своему психологу, что сегодня не приеду. «Вы делали утром упражнения на осознание внешней и внутренней зоны?» — спрашивает она. «Да», — отвечаю я и лгу. Мне надоело это еще в самом начале. «Я осознаю, что сижу на стуле, он мягкий, он стоит на полу в кабинете, он устойчив и комфортен. Я осознаю, что кабинет светлый и просторный. Я осознаю, что сквозь жалюзи на окне проходят солнечные лучи» — все это глупо и ни к чему не приводит. Это не воскрешает мертвых и не избавляет от тульпы, которая сидит у меня на кухне. Психологине я сказал, что Человек без лица — это персонаж из моих снов. Она предложила прорабатывать осознанность, что-то втирала про фигуру отца в моем детстве и травмы, я поначалу делал все, что она говорила, потом забил и хожу на приемы по привычке. Я сам знаю, что это такое. Сартр всего один раз принял мескалин, и его несколько лет после преследовали огромные крабы. На психоанализе ему сказали, что это воплощение страха остаться в одиночестве. Я бахался неоднократно, но сидел не плотно, поэтому легко соскочил, и почему бы мне не быть, как Сартр? У меня есть своя тульпа. Хотя тульпу создают направленно, а моя завелась сама. Домой добираюсь поздно. — В магаз заходил, надо пожрать сварить, — сообщаю я, опуская на стол два пакета с продуктами. — Борщ думаю сделать. На квашеной капусте. В руки Человека я впихиваю флажок с мультяшным персонажем, который дали за покупку хлопьев на кассе, и он так кринжово выглядит в этих птичьих лапах, что я вслух усмехаюсь. Впрочем, еще дебильнее это выглядит из-за того, что на Человеке строгий черный костюм на белую рубашку с черным галстуком. Прямо-таки лучший сотрудник месяца. — Еще надо бы отпуск отгулять, конечно, — бубню я, пританцовывая под попсу по радио и шинкуя свежую зелень. Над кастрюлей клубится пар, мясо булькает и отходит от кости. — В Турцию, мож, смотаться. Или хотя бы в Сочи. Найти там бабу какую и выебать ее после шашлычка. М? Вроде ничего так идея. Хотя тебе не понять, ты ж галлюцинация. Долбоеб немой. Почему ты именно такой, а? Хоть бы говорить умел, а так сидишь как истукан, толку от тебя. На пол шмякается флажок. Кряхтя, я поднимаю его и всовываю обратно в руки Человека, стараясь устроить их поближе: — Ты держи нормально, клевый же, с супергероями. Руки у Человека холодные и как будто влажные, как тесто после разморозки. Я наклоняюсь и всматриваюсь в гладкое лицо — как коленка. И то на коленке можно морщины найти. — В Турцию поеду, короче, — говорю. Борщом пахнет на всю хату. Сметана к нему домашняя, желтая, жирнющая, кусок сала с чесноком, черный хлеб. Жру и потею от удовольствия, вытираю сопли — от перца и чеснока — рукавом, запиваю рюмкой водки. Потом второй и третьей. Человек напротив кажется почти своим, родным, как столетний прыщ на роже. Такой весь… отвратительный, но не отделимый от кухни и картины над столом. Завтра выходной. Мне б спать до обеда, да звонок в восемь утра, и только вижу номер, весь сон как рукой: — Маша? — Привет, Коль, — знакомый голос за год не изменился. — Как ты там? Не помешала? Я тут проездом в городе. Хотела… увидеться. Поговорить. Я тогда ушла… Ну, ты помнишь, не совсем хорошо, тяжело вспоминать. — Совесть заела? — хмыкаю и прислушиваюсь — вроде скрипнуло что-то на кухне, окно не закрыл? — Вроде этого. Так что? — Приезжай. По рюмке пропустим, со вчера осталось. Ехать не хочу никуда. Маша правда неплохая баба была. Только блядливая. Окно на кухне закрыто, бутылка так и стоит. Протирая стол, я слегка прохожусь влажной тряпкой по рукавам пиджака, жиденькому пробору, оранжевому галстуку, точно Человек мог запылиться за ночь. — Гости у нас сегодня, приятель. Может даже чего перепадет по старой дружбе — Машка после выпивки не дура отсосать. Настроение улучшается с каждой минутой, по такому случаю я даже быстро споласкиваюсь и переодеваюсь в штаны поприличней. В подмышки — дезодорантом попшикать. В трусы тоже не помешает. Машка заявляется красивая, в желтом дождевике поверх плаща, кудри рыжие свернулись у щек змеями, пахнет чем-то ядреным, сладким. — Коля! — обнимает меня, целует куда-то в бровь и скидывает мокрые сапоги. — Как я рада, что мы увидимся! А я, представляешь, как узнала, что меня к вам отправляют с проверкой, сразу решила — надо к тебе зайди. Боялась только, что пошлешь сразу. — Как я тебя пошлю, ты чего, Маш. Проходи в кухню, сейчас тапки найду. Маша идет, шурша пакетом, в котором булькает, а я опускаюсь на корточки, чтобы залезть в ящик. Тапки ее я так и не выкинул. Пара секунд тишины перед тем, как по квартире разносится крик, не зря кажутся странными. И сам крик тоже — он истеричный, дикий, как визг свиньи, которая видит хозяина с ножом. От него будто больно всем мышцам, нервы стягивает в комок и холодно во всем теле. Я вскакиваю и бегу на кухню: — Маша?! Маша сидит на полу, упираясь в шкафчики спиной и продолжает отталкиваться ногами и биться, точно не поймет никак, что дальше ползти некуда. Красивый накрашенный рот некрасиво скривился, платье задралось, дрожащий палец указывает на что-то впереди: — Ы-ым-м! Ко-ля! Что э-это т-такое? И затыкается, как выключенная. Воняет водкой из разбитой бутылки. Апельсины из разорванного пакета рассыпались по полу, один, докатившись до стола, врезается в носок начищенного ботинка и останавливается. Человек неподвижен еще мгновение, а потом длинные кривые ногти едва слышно касаются скатерти. *** На весь декабрь передают мокрый снег с дождем. Хорошо, что завтра выходной. И послезавтра. — Елку надо покупать на следующей неделе. Блеклая растительность на голове Человека легко укладывается гребнем на одну сторону. На ощупь его череп — как кокос с жесткими волосками. — Игрушки есть, — я задумчиво осматриваю проделанную работу и поправляю узел черного галстука у тощей шеи с острым кадыком. — Как Машка покупала новые, так и лежат. Может, Верку с бухгалтерии позвать на Новый год? Она ко мне давно буфера катит. А вот рыжие кудри, похожие на колючий наполнитель для коробок с подарками, укладываться не хотят. Я хмурюсь, цокаю и выдираю приличный клок у виска. — Тупая баба, налысо тебя постригу! — злюсь, но все равно продолжаю вычесывать патлы. Единственное, что не вписывается в образ Подружки Человека без лица — волосы, которые растут. С каждым днем они длиннее, чем были в предыдущий. Разве галлюцинации не должны быть статичны? Они сидят друг напротив друга — он и она, два урода без глаз, бровей, носа и рта, оба в черном, как на похоронах, и мой психолог говорит, что эти образы отражают подсознательный страх и желание быть увиденным и услышанным. Я говорю ей, что это мне снится, давно, не скажу, когда началось. Хотя точно знаю, когда: сдох Саня, через неделю от меня ушла сожительница, через две появился Человек без лица и его Подружка. — Доставку закажу, — я, зевая, сажусь на стул рядом со своими тульпами и разворачиваю вкладку на телефоне. Смотрю на картину с оранжевыми пятнами, которая над столом, и в башке будто шевелится что-то, будто я хочу вспомнить нечто важное, и не могу. Потом меня озаряет — апельсины! — И яблок еще, — довольный собой, я лезу в раздел «Фрукты». Завитой рыжий локон падает на гладкий лоб Подружки, но тени от него нет, ведь галлюцинации не подчиняются физическим законам.