тошнота.

— Зажигалка есть? Начало первого разговора — спустя десять лет от расставания. Глупое, небрежное, опрометчивое. Долгая затяжка, вытянутые трубочкой и выпускающие в морозный воздух сизый дым губы, щелчок большого пальца по фильтру сигареты, летящий в слизь подтаявшего снега дым. По кивку головы мужчина-компаньон, стоящий рядом, нервно копошится в карманах своего пальто, выуживает потрепанную «зиппо», вручает ее не Аль-Хайтаму и вытягивается по струнке, хотя любопытство в глазах неприкрыто яркое, как свет фар несущейся на тебя машины. Интересно, как все выглядит со стороны? — Ну? Аль-Хайтам отрывает взгляд от протянутых к нему рук с зажженной зажигалкой, поднимает его выше и заторможенно моргает. Ощущение дежавю неправильно — обычно он подносил огонь к сигаретам Кавеха, не наоборот. А может, было и так, просто срок годности воспоминаний истек — и они подверглись микробиологическому заражению, исказившему их структуру. Странно. Холодность и гладкость кожи под случайным касания к кистям, чтобы пламя не задул ветер и чтобы оно не опалило волосы, все те же, что сохранились в памяти. — Не за что, — и голос по-прежнему ласковый, интонации точь-в-точь из-за стола с тусклой лампой в дальнем углу университетской библиотеки. — Спасибо, — запоздалая благодарность. Хотя хочется завалить вопросами о прошедшем за эти долгие десять лет. Сейчас, кажется, неуместно распыляться на сентиментальность, ностальгию и тоску — компаньон Кавеха воровато подглядывает из-за его плеча, и чуйка подсказывает, что руководит им не праздный интерес. Есть что-то в выражении его лица подозрительное, совсем как у офисных сплетниц — те собирают информацию не столько для безобидных междусобойчиков за обедом, сколько для возможности продвинуться выше, устранив имеющиеся помехи. — Вы один из постояльцев? — Кавех указывает зажатой между средним и указательным пальцем сигаретой на вход в лобби отеля. — Нет. Приехал на благотворительный аукцион от лица своей компании. — Хах, — усмешка взрезает внутренности острым ножом, — так вы мой сегодняшний соперник. — Странно слышать подобное на мероприятии, цель которого — собрать средства на содержание детских домов. Кавех прикрывает усмешку ладонью, тлеющий у фильтра сигареты уголек почти касается длинной челки, даже чудится легкое потрескивание подожженных волос. — На подобных мероприятиях, — паясничает он, — зачастую можно встретить занятные вещицы, гораздо более ценные, чем те раздутые в своей стоимости дешевки, которые подсовывают толстосумам на «элитных аукционах». И урвать их можно очень и очень дешево. Разумеется, если постараться. — Видимо, вы уже знаете, что хотите получить? — хмыкает Аль-Хайтам. — О, да-а, — тянет Кавех, смотря из-под ресниц. — Только что обнаружил стоящий моего внимания лот.

***

— Как ты?.. Кавех закатывает глаза, обнажая сетку лопнувших капилляров, бесцеремонно проходит в номер, толкая плечом и снимая верхнюю одежду. Пальто летит на спинку стула, оседает на ней черным ворохом ткани. Гремит дверца мини-бара, а затем и кухонной полки. В руки суют стакан с виски. — За встречу, — как ни в чем не бывало говорит тост Кавех, опрокидывает в себя алкоголь залпом и разваливается на стуле безвольной грудой, как и его одежда. Запрокидывает голову к потолку и трет ладонью глаза. Аль-Хайтам отставляет свой стакан, опускается на колени подле Кавеха. Чувствует себя преданным псом — тем, кого приручили, бросили, а теперь взяли обратно. Не шибко-то доверяет — ни себе, ни Кавеху. Ведет пальцами по колену — проверка на собственную вшивость, вдруг происходящее лишь происки воспаленного воображения, ведь на аукционе они так и не пересеклись. — Кажется, ты хотел что-то спросить. — Откуда узнал, в каком номере я остановился, — реплика выходит на удивление ровной вопреки участившимся пикам на кардиограмме. — Отель принадлежит моему боссу. Достаточно было просто спросить на ресепшене, — незатейливо объясняет Кавех, склонив голову. — Сохранность личных данных у вас херовая. — Они же не утекли третьим лицам. Аргумента против не находится. — Получил на аукционе, что хотел? Кавех выпрямляется на стуле и одаривает нечитаемым взглядом — только сейчас замечается между прошлым и настоящим, пустота в глубине зрачков, будто у куклы. Он укрывает ладонь Аль-Хайтама на колене своей, сжимая ледяными пальцами, качает отрицательно головой. — Я в процессе получения. Полы халата расходятся, кожу в районе груди жжет аномально горячим дыханием. Кавех мостится на полу, прижимается тесно, словно в попытке сплавиться в единое целое. Системы тревожного оповещения взрываются напряженными сиренами в голове Аль-Хайтама — его не учили, как справляться с мощным неоднородным потоком эмоций, да и жизнь не подкидывала ситуаций, в которых можно было бы научиться самому. Все делается на автопилоте: подбородок устраивается на светлой макушке, руки — на талии. — Это все, что ты хотел спросить? — Пожалуй, да. — Хорошо. Так будет правильнее.

***

Солнечные лучи подсвечивают застрявшие в волосах снежинки. Они озорно блестят, манят коснуться, стряхнуть — разрушить ювелирное искусство зимы и ветра. Кавех непонятливо щурится поверх стаканчика с холодным американо — глупый, горло ведь заболит к вечеру, может, и температура поднимется. — Чего пялишься? — Пытаюсь понять, что не так. Ты вроде тот же, но другой. — Десять лет прошло, конечно, я не тот мальчишка, с которым ты водил дружбу в университете, — гримасничает Кавех, плотнее затягивая шарф на шее. — Где ты был все это время? Вопрос бьет под дых — заметно по остекленевшему взгляду и упрямо поджатым губам, но Кавех не срывается с четкого ритма шагов, каблуки ботинок отстукивают по влажному асфальту мерное цок, цок, цок. Этот звук единственное, что слышит Аль-Хайтам, у всего остального будто прикручивают тумблер уровня громкости, доводят его до нуля и у гула уличной толпы, и у музыки из кафе, и у проезжающих мимо машин. — Ты не хочешь знать, — наконец озвучивает свой ответ Кавех, ускоряя шаг. Полы его пальто развеваются, хлопают друг о друга, как крылья готовящейся взлететь птицы. Смотреть ему в спину невыносимо, комок в горле пробивает на удушливый кашель, от которого в уголках глаз собираются слезы. Кавех продолжает удаляться. Цок, цок, цок — меткими ударами по сердцу, отбивным молотком по куску мяса. — Скорее, — говорит Аль-Хайтам, цепляясь за рукав пальто и равняясь с Кавехом, — ты не хочешь рассказывать. — Или и то, и другое одновременно, — безразлично пожимает плечами тот и забрасывает пустой стаканчик в ближайшую урну. Хлопает по карманам с неожиданно беззаботной улыбкой, маской, за которую не заглянешь. — Что насчет перекуса? Здесь поблизости есть местечко с отличной пастой?

***

Сны ощущаются настолько реалистично, что им веришь вопреки любой ереси, разворачивающейся перед глазами, а потом вскакиваешь по будильнику и, если запомнил сюжет, фыркаешь себе под нос. Но есть малюсенький нюанс, который позволяет в моменте осознать — что-то не так. Во сне все стихийно — ты оказываешься сразу в гуще событий, без предпосылок и логики, как в видеоигре. Остальное узнается по ходу действий и откладывается в голове как само собой разумеющееся — да, это моя история, да, эти знания были со мной всегда. Аль-Хайтам оборачивается через плечо на светлый подъезд своего дома. Где он был до этого? Что произошло за день? Есть ли логика в том, что Кавех в его квартире — сидит на диване с книгой и бокалом красного? — Я тебя заждался, — говорит он, опуская ноги на пол. Одна штанина задрана, обнажает тонкую щиколотку, опоясанную красным браслетом воспаления над кромкой белого носка — кожу или передавили чем-то, или натерли. — Бессмысленно спрашивать, как ты здесь оказался, верно? — уточняет Аль-Хайтам, скидывая ботинки у двери. — Схватываешь на лету, — ухмыляется Кавех. — Как и раньше. Вместо нормального приветствия после — долгие безмолвные объятия. Если это сон, то дорога каждая секунда, нечего попусту размениваться на слова и ничем не отличимые от жизни диалоги — для них еще будет время. Волосы Кавеха пахнут цитрусами, терпко и кисло. Ткань рубашки под пальцами гладкая, наверняка полиэстр. Лопатки выступают острыми углами, и ребра можно пересчитать по их перепадам под кожей. Щека в ладони бархатная, но ближе к уголку губ — шершавая от сухости. И снова этот пустой взгляд, отрешенный, неживой. — Ужин скоро остынет. — Он никуда не убежит. — Дурак. — Сам такой. Останешься на ночь? — Посмотрим.

***

Линия к линии — строгие параллельные прямые, отсекающие позвонок от позвонка. Белесые, почти незаметные выцветшие шрамы. Сглаженные временем. Здравый смысл перестает существовать — Кавех не дергается от неожиданности, ведет плечом в немом приглашении говорить. — Не помню, чтобы у тебя были растяжки. — Не помню, чтобы ты когда-либо видел меня без одежды. — И то правда. — Ага. Аль-Хайтам помогает Кавеху надеть футболку. Она широковата, и в вырезе поочередно мелькают тонкие ключицы. Под одной из них бледное серо-желтое пятно заживающего синяка — не обратишь внимание, если не будешь пристально изучать каждый дюйм тела и образа. — У тебя кто-то есть? — Можно и так сказать. Безграничная усталость в голосе читается, как верхняя строка офтальмологической таблицы — легко и просто даже при отвратительном зрении. Волосы щекочут лицо, когда Аль-Хайтам прижимается лбом к тыльной стороне шеи Кавеха — глупый жест поддержки, собственного бессилия, незнания ситуации и дурацкого желания защитить. — Тогда почему ты постоянно приходишь ко мне? — Кажется, вопросов становится слишком много. Прекращай, пожалуйста.

***

Аль-Хайтам помнит ощущение стекающей по подбородку крови, ее размытые пятна на снегу, пульсирующую боль от сломанного носа, разносящуюся по всему лицу и резонирующую прямо в мозгу. Помнит чужое недовольство: «Хватит тереться рядом с Кавехом, боссу это очень не нравится». — Кем ты работаешь? И снова почти ни единой заминки. Пластырь занимает свое место поверх ссадины на переносице, Кавех медленно собирает разложенные по кровати бутыльки, упаковки и бинты в аптечку. — Арт-консультантом при одном бизнесмене. Занимаюсь его коллекцией, отслеживаю экспонаты на торгах, организовываю выставки, что-то продаю. — Тебя, наверное, очень ценят. — Что-то в этом духе. Кавех ненадолго исчезает в ванной. Времени достаточно, чтобы решиться не ходить вокруг да около — для обоих. Они начинают говорить одновременно — и осекаются тоже синхронно, уступая друг другу ведущую роль. Аль-Хайтам шмыгает носом и проводит под ним указательным пальцем, проверяя, не пошла ли снова кровь. Кавех стоит в дверях спальни, опускает голову в пол и тихо бормочет: — Прости. — За что именно? — спрашивает Аль-Хайтам. Вариантов бессчетное множество — не предсказать, какой выберет Кавех. Аль-Хайтам внутренне молится, чтобы это был не «Нам не стоило возобновлять общение». Но это именно он. Из всех тысяч ответов звучит тот, что вновь разбивает тело вдребезги, крошит его обломки в пыль, из которой ничего не собрать обратно. Восстановлению не подлежит. — Это повторится вновь, — шепчет Кавех, стискивая кулаки, от чего вены вздуваются на кистях и предплечьях. — В лучшем случае. А в худшем… Реплика — вспышка оборванной кинопленки на экране. Открытый финал — интригующий, но пугающий. Аль-Хайтам сухо сглатывает и приоткрывает рот, специально иссушая язык, нёбо и горло сильнее — так любопытству сложнее будет выйти наружу, оно не поднимется вверх по голосовым связкам, не сорвется в накаленный напряжением воздух. — Не исчезай снова, — отчаяние все равно находит свой путь. — Люди часто исчезают из поля зрения. Это нормально. Ты рано или поздно забудешь. Все забывают, — непрошенное утешение. — Десять лет прошло. У меня не получилось. — Ты справишься. — А ты?

***

Клубы пары застилают обзор мутной пеленой, из-под крана в ванну льется кипяток. Для ран небезопасно, но сначала нужно согреться. Аль-Хайтам опускает Кавеха бережно, как младенца на крещении, медленно, придерживая голову. Тот даже не шипит, хотя порезы и ссадины наверняка жжет от контакта с водой. — Прости, — бредово частит он. — Прости-прости-прости. Повторяет из раза в раз одно и то же, частит извинениями. Они и так не имели смысла, но теперь и вовсе становятся смешным набором звуков, нелепостью. Но пробирает лишь на истерический хохот. Защитные реакции психики тоже такие нелепые и несуразные. — Тш-ш, — успокаивающе баюкает Аль-Хайтам, откидывая челку с лица Кавеха и походя невесомо касаясь кровоподтека на скуле. — Все хорошо. Я рядом. Невозможно усмехаться тоскливо, но Кавех перед ним — сущий парадокс. Изломанный от макушки до кончиков пальцев, поврежденный и функционирующий с ошибками. Он заходится кашлем, и по поверхности воды растекается кровавая слюна, которая по всем законам физики растворяется в ничто в десятках литрах жидкости. — Это и есть тот худший случай? — задает вопрос Аль-Хайтам, пока омывает его тело, счищая с него бурые и белесые корки. — Нет. Это просто моя жизнь. — Но что тогда самое худшее? Мне нужно знать. Веки Кавеха слабо дрожат, взгляд впервые обретает эмоцию — страх. — Представь, что мы поменялись местами.

***

Не злость, обида. Аль-Хайтам осознает ее ясно, наблюдая за Кавехом, разгуливающим по его кухне в одной футболке. Следы от веревок и плетей сошли с его ног, но воображение дорисовывает эти болезненные алые пятна на коже. Иногда случаются вещи, которые уже невозможно забыть. — Только не говори, что все-таки собираешься обратиться в полицию. Я уже объяснял, что это ничего не изменит, разве что сделает хуже. — Мы можем просто сбежать. — Дурак. — Сам такой. Кавех приземляется рядом на диван, чуть морщится, ерзает и комфорта ради перебирается на чужие колени, чтобы держать вес на икрах, а не на заднице. Это неловко — на нем нет нижнего белья, и он буквально трется членом о бедро. Аль-Хайтам старается об этом не думать, старается не чувствовать. — Слезть? На лице написано, что ты смущен, — поддевает Кавех, прихватывая пальцами его щеку и оттягивая ее в сторону. — Не нужно, если тебе удобно, — сбрасывая прикосновение и отворачиваясь в сторону, произносит Аль-Хайтам. Пытается скрыть то, что успешно удавалось держать под замком все университетские годы. Жадное эгоистичное желание быть вместе всегда. Кавех не дает, упрямо обхватывая его лицо ладонями и поворачивая обратно. — Такой красивый, — делится он. Подушечки пальцев повторяют контур губ, оттягивают нижнюю. Аль-Хайтам теряется, можно ли счесть это за приглашение, и просто смотрит, представляет многообразие вероятностей и параллельных вселенных, где позволяет себе больше, чем когда бы то ни было. Как использует возможность обладать — хотя бы на пару мгновений. Всю жизнь его грезы развеивались под натиском убеждений «Нельзя, потому что». …его пугает непредсказуемость. …ему сложно открыться другим. …его раны никого не касаются. …он не достоин. …он не в праве решать за других. — Как все могло бы повернуться, сделай ты это раньше? Кавех целуется настойчиво и развязно, не дает возможности отстраниться или свести все к нежности. Он грубый и злой, больше кусается и причиняет боль. Ранится сам — слизывает выступившую кровь на треснутой губе. Рычит и дергает за волосы, прижимаясь снова и снова после коротких передышек. Аль-Хайтам принимает все, что ему дают без пререканий. Послушно открывает рот, вторит движениям языка и зубов. Самую каплю сожалеет, что все так, как есть — тогда, в юношестве, все было бы иначе. — Не останавливай меня, — заполошно бормочет Кавех. — Мне нужно. Он грациозно стекает с колен на пол, словно делал так тысячи раз и отточил мастерство до соблазнительного идеала. Ведет носом по внутренней стороне оголившегося бедра, беспощадно вгрызается в нежную плоть, широко лижет мягкий член. — У меня не встанет, — честно признается Аль-Хайтам потолку. Смотреть вниз, на Кавеха, выше его сил. — Я слишком хорош, чтобы это было правдой. Кавех сплевывает в ладонь и обхватывает ей член, тягуче медленно поводит кистью вверх-вниз и, опираясь свободной о диван, тянется вверх за поцелуем. — Я все равно тебе не вставлю, — отрезает Аль-Хайтам. — Позволь мне отдать тебе право последнего, — не вкрадчивая молебная просьба, а строгий приказ без права неповиновения. Аль-Хайтам крепко зажмуривается. Чтобы понять чужую боль, нужно испытать ее самому.

***

Привычка вырабатываются за любой срок. Чтобы закрепить что-то, иногда достаточно однократного повтора — в большей степени на запоминание телом и мыслями влияет желание. Его у Аль-Хайтама столько, что существуй двигатель на таком топливе — он бы работал вечно. Кавех закомерно просачивается внутрь за мгновение. Отпечатывается застарелым запахом дезинфицирующих средств на руках, бурыми пятнами крови на простынях, солью редких собственных слез на подушках. Без него в квартире становится пусто и тошно — в вечера, когда он не объявляется на пороге, Аль-Хайтам сам убирается прочь. Бесцельно бродит по улицам, заглядывает в попадающиеся на пути бары, зависает в прострации. Не глушит непозволительную смелость, надеется на случайную встречу как тогда, перед аукционом. Разочаровывается осознанием разницы их миров и невозможностью их пересечения. То, которое есть — благость Кавеха. У неё есть пределы и границы — невидимые, но ощутимые. Аль-Хайтам твердолобо бьётся о них снова, и снова, и снова. Порывистыми предложениями вырваться из сетей нынешней жизни, когда Кавех в очередной раз предстаёт перед ним куском дичи, прошедшей через руки мясника. Тихими увещеваниями и просьбами, когда Кавех заводит ненавистную шарманку с единственной пластинкой «Пора это прекращать», которая звучит причиной посмертной запиской. Крепкими объятиями и поцелуями, когда Кавех в настроении и состоянии выдержать физический контакт. — Эй, ты! Перед Аль-Хайтамом вырастает мужчина — насмешка над мыслями. Он выглядит как сотрудник похоронного бюро: бесстрастное лицо, глухая черная одежда, такие же кожаные перчатки. Элитный образец бойца войск смерти — вселяющий ужас и трепет одним видом. — Босс просил передать напоследок. Не жди его больше и не ищи. Нарастающая паника толкает к опрометчивому: — С ним что-то случилось? — Считай, что он просто снова исчез. Люди часто исчезают из поля зрения. Его слова. — Кажется, я достоин большего, чем переданная по совиной почте весть о расставании. Пусть он придёт и скажет то же самое лично. Или отведите меня к нему. Смерть имеет наглость улыбаться в лицо — знает, что наказания не последует, она высшее и финальное звено жизни. — Было бы к чему тебя отводить.

***

Ты знаешь только то, что позволяют узнать — все так или иначе живут в информационной изоляции. Новости о разборках в подпольном клубе для верхушки затрагивают по касательной — ни сюжетов по ТВ, ни первых полос, ни крупных баннеров на сайтах. Хочешь больше — рой землю носом, и то не факт, что раскопаешь хоть крупицу нового. Клад находится на нишевых форумах с полицейскими сливами. Аль-Хайтам с подозрением смотрит на приложенный к сообщению архив фотографий с места преступления. Курсор кружит по экрану, то и дело зависая на кнопке «Скачать». Когда Аль-Хайтама скручивает в очередном приступе тошноты, для которого в желудке не остается даже желчи, снисходит понимание, почему Кавех и его посыльный говорили одно и то же. Считать кого-то исчезнувшим проще — если не забудешь, хотя бы останется надежда на счастливый случай. Знать причину исчезновения, увидеть свидетельство смерти — точка невозврата. Без отрицания, гнева, торга, депрессии и уж тем более принятия. Аль-Хайтам иррационально ждёт, что однажды по возвращении с работы застанет Кавеха с книгой и бокалом на диване. Или гремящего кухонной утварью за готовкой ужина. Или лежащего в кровати, молчаливо изнемогающего от боли и не просящего помощи, только присутствия. Кавеха, который просто есть. Остальное вторично. Забавно, каким жадным, эгоистичным и мерзким можно стать, просто влюбившись. И дико смешно от лицемерия крылатого «Если любишь — отпусти». Аль-Хайтам улыбается себе под нос. Металлические перила все еще влажные после утреннего дождя. Капли впитываются в ладони. Он отпускает. Не Кавеха.