О чаепитиях и ранних подъемах

      Порядочный гражданин советского союза просыпается за пять минут до будильника, капитан КГБ — за десять. В перерыве между неохотным разлеплением глаз и задорной трелью бьющегося о чашку молоточка Костенко успевает подняться с кровати, перекинуть свою часть одеяла на сопящего пацана под собственным боком, прямо на кухне ополоснуть заспанное лицо прохладной водой, вытащить пачку спичек из ящика и закурить спрятанную от нового сожителя сигарету.       Этот новый сожитель его, что докладывал Сергею о своей неприязни к табаку и докладам которого Сергей до сих пор не верил, порядочным гражданином советского союза не был. Он и вовсе не был гражданином советского союза. Павел Вершинин носил импортные шмотки и таскал с собой навороченную машину, справедливо обозванную «калькулятором». Если бы не чистый русский, сошел бы за иностранца. Но подтверждающими личность документами штатов мальчишка не располагал, а в его от корки до корки русском паспорте напротив графы «дата рождения» красовалась загадочная цифра «1993». Зато Паша, как настоящий жесткий человек совковых принципов, не признающий ошибок, всегда следовал своей точке зрения. Особенно в ранние 7:00 и временами 6:30: затыкал уши подушками до последнего, пока не получал мотивирующего пинка в сторону ванной и напоминания о расположении рыльно-мыльных принадлежностей.       Вершинин изъявил претензию одним сонным сентябрьским утром: «обязательно будить меня в выходные?». «Режим, режим у людей должен быть! Особенно в твоем возрасте», — улыбчиво отозвался капитан, за годы армейской дисциплины превративший подъемы на рассвете в обыденность, стандарт. И единственная попытка мятежа — первого и последнего — окончилась холодной водой из графина и путевкой на балкон — сушить мокрое постельное белье.       Костенко отправляет в пепельницу тлеющую сигарету, снимает чайник с плиты с сотым «Паш!»; сквозь звон чашек до кухни доносятся шаркающие шаги. В первый день пребывания пацана в чернобыльской квартире офицер вежливо одолжил гостю белые тапки. Ожидал ли он, что со временем Павел Андреевич наберется борзости приватизировать любимую обувь хозяина жилища? Разве что задней мыслью. На претензии сидящий за столом и порой что-нибудь жующий Вершинин отвечал кратко: «так а нахрен ты мне их дал?». Аргумент? Аргумент, против собственной воли не попрешь.       По воскресеньям у капитана выдается единственный в неделе выходной, и Сергей заваривает не брошенный в чашку на скорую руку перед работой пакетик, а листовой чай, дорогущий. И пока сам он приноровился за долгие годы, выявил наиболее вкусные сорта, стал почти что ценителем, Паша не брезговал хлебать ширпотреб с тем же удовольствием, с которым пил заварку из импортных цветастых коробок, привезенных с разных уголков света. Разве что жаловался изредка непонятными фразами, мол, «нескафе 3 в 1» у вас тут не хватает. Костенко улыбался, закатывал глаза оттенков цветущего апреля восемьдесят шестого: «опять иностранщина?». Пацан глазом на металлическую шкатулку косил, но предпочитал не напоминать, откуда родом содержимое кружки кагэбэшника.       Еще одной слабостью стража порядка оказались, как ни странно, начиненные сгущенкой орешки. При людях Сергей твердо отказывался от сладкого в любом виде, мотая головой на предложение принять очередную шоколадку. Объяснялся со всеми по разному. Менее надоедливых изредка удостаивали честью узнать правду: Костенко вежливо отнекивался, мотивируя возражения необходимостью поддерживать форму и избегать соблазнов. Навязчивых товарищей одаривал сухим «не люблю». Зато наверху его холодильника прятался килограмм милых сердцу печений. В жизни бы не купил, да убедил Паша. Так и сказал, мол, рецепт упустят, в двухтысячных таких уже не найдешь, ешь, пока возможность его. Справедливо рассудив, что от одного дня пищевой расхлябанности кубики не пропадут и мышцы не атрофируются, Сергей позволил хлебобулочным изделиям в своем доме временно обосноваться.       Самому Паше капитан КГБ напоминал рыжего кота. Он знал Костенко в разных десятилетиях и разных вариациях, изучил этого советского мента лучше, чем родная мать. Мужчина из «частного охранного предприятия» и генерал-майор ФСБ были двумя пантерами со стальными зубами, этот — домашним пушистиком, цапающим хозяйские руки. Молодой и амбициозный, Сергей заставлял себя уважать, считаться со своей силой, искрящейся и поднимающей в воздух столбы радиоактивной пыли, с неоспоримым авторитетом и неиссякаемой энергией. Он внушал страх перед доведенной до абсолюта строгостью и дисциплиной, но ужас — никогда. Видавший виды в озорные девятнадцать, Вершинин цеплялся за проблески чуткости и уюта, мелькавшие в характере еще не успевшего заматереть офицера. Костенко из его реальности держался холодного расчета и отстраненного спокойствия, но тот, с кем познакомила их весенняя жара восемьдесят шестого, полыхал сиянием горящих городов. Порой кричащий, угрожающий разбитым носом и дулом пистолета, служитель закона не мог быть скуп на другие эмоции, старательно скрываемые по профессиональной привычке: трепетные, нежные, робкие. И смущался он легко, вопреки ожиданиям: никто до Паши сунуться не осмеливался, боясь по шапке получить, а ему, десятки раз битому, терять-то и нечего. Пацан коротко проходится губами по чужому виску, пока в ставшую его личной чашку наливают кипяток, и видит, как выделяются желваки на чужом лице. До Вершинина самого недавно дошло, что стеснение мент прятать пытается, замолкая и сжимая зубы. Злится он ведь иначе совсем. Так, что вся Припять услышит.       Легким морозцем на замирающей ночами кухне веет из каждого угла, от мебели и посуды, и распаленный Паша ежится, дергает плечами: —Топить в этом году начнут? — опускаясь на холодную сидушку, он хмурится до складки меж бровями, но точно знает, как долго придется жаловаться, чтобы капитанские объятия заменили нагретую кровать и шум воды по трубам.