На удачу

      Тодороки был последним, с кем он попрощался, когда уходил из гостиной.       Они все немного засиделись, но никому, даже Айзаве, который в какой-то момент украдкой заглянул в комнату, не пришло в голову разгонять их спать. Каждый немного оттягивал время перед тем, как закончить этот день, желая побыть немного в этом, удержать эти последние мирные секунды, когда они вместе — живы, здоровы и в безопасности.       Никто не мог с уверенностью сказать, смогут ли они еще собраться вместе вот так после того, как всё закончится. Кто знает, чем может обернуться завтра? Никто не упомянул этого вслух, но все знали, что кого-то из друзей они могут видеть сегодня в последний раз — поэтому все говорили куда смелее, открыто и торжественно, чем в любой другой обычный вечер.       …Все, кроме разве что Кацуки, который, хоть и спустился ко всем, но сидел особняком — Изуку несколько раз пытался завести с ним разговор, но он казался странно отсутствующим, явно не настроенным на беседы, так ему в итоге не оставалось ничего другого, кроме как сдаться и оставить его в покое. Каччан в итоге даже не посмотрел в его сторону, когда Изуку обратился к нему по имени, уходя к себе, и это абсурдным образом беспокоило его.       Изуку чувствовал себя глупым маленьким ребенком. Умом понимал, что в этом не было ничего особенного. Кацуки не был на него зол, не демонстрировал характер — судя по тому, каким молчаливым и задумчивым он выглядел, он скорее всего просто устал или также мысленно готовил себя к грядущей битве, может быть тоже обдумывал что-то.       Изуку не нужно было, правда, не нужно, чтобы Каччан носился с ним, как с писаной торбой, уделял ему всё своё внимание и откликался на любой его зов.       И тем не менее то, что он не услышал от него даже ожидаемого: «Ночи, задрот», — никак не выходило из его головы.       Разочарованный в себе, Изуку схватился за полы футболки, собираясь стянуть её, чтобы переодеться перед сном, когда в дверь внезапно постучали. Гадая, кого могло принести в такое время, он подошел и распахнул её, не спрашивая. — Каччан?       Глубоко засунув руки в карманы, там действительно стоял Кацуки. Такой же тихий и задумчивый, как и в гостиной, он спокойно встретился с Изуку взглядом и лениво, будто для проформы ухмыльнулся. — Ждал еще кого-то сегодня?       Изуку моргнул. — Да нет… я и тебя-то не особо ждал. Что… что-то случилось?       Кацуки пожал плечами, протискиваясь внутрь. — Должно обязательно что-то случиться, чтобы я пришел?       Изуку вздохнул, покачав головой и закрыл дверь, не желая стоять на пороге.       Кацуки… иногда просто любил быть сложным. Вместо того, чтобы сказать всё прямо, он дразнил и отвечал вопросом на вопрос. Знай Изуку его чуть хуже, он решил бы, что тот просто хочет немного подействовать ему на нервы.       Однако Изуку знал его — и чувствовал, что Каччан скорее собирается таким образом духом, так что ему было любопытно, что у Кацуки может быть на уме.       Кроме того, Каччан не был совсем не прав: ему не обязательно нужен был повод, чтобы зайти.       С тех пор, как Изуку вернулся со своей одиночной «охоты» за злодеями, Кацуки взял за правило то и дело появляться на пороге его комнаты по той или иной причине в любое время. Иногда Изуку находил его утром с тарелкой завтрака для них обоих, иногда Кацуки вваливался вечером, прихватив с собой книгу или карманную приставку, несколько раз он забредал ночью, чтобы забраться в кровать с Изуку и заснуть рядом.       Он никогда не объяснял своих появлений, а Изуку никогда не спрашивал и уж тем более не возражал. Компания более чем приветствовалась, да и сам он не был чужд потребности время от времени просто увидеть Каччана или кого бы то еще из одноклассников, просто чтобы убедиться что они в порядке.       Впрочем, разумеется, было бы лукавством утверждать, будто визит Кацуки в этот вечер, накануне крупной битвы, был совершенно обычным явлением — они оба это понимали. — Не знаю, мне показалось, что тебе не особо нравилось, когда ребята прощались там внизу.       На мгновение лицо Кацуки сморщилось, но он отвернулся прежде, чем Изуку удалось разглядеть выражение его лица. — Все эти прощания и расшаркивания — чушь собачья, — пренебрежительно пожал плечами наконец тот. — Каччан… — начал было с укором Изуку, но Кацуки только покачал головой. — Это так, потому что так оно и есть, — упрямо перебил он. — Подбешивает меня всё это похоронное настроение, все эти грустные щенячьи глаза и охуенно трогательные прощания. Ничто из этого не имеет смысла, потому что мы выиграем. Пойдем туда, надерем задницы злодеям, как оно и делается, а вы потом будете чувствовать себя чертовски глупо из-за того, что сидели и разводили сопли из-за ерунды.       Изуку не мешал ему говорить на этот раз, однако смотрел на Кацуки больше, чем слушал — уверенный, немного дерзкий, как и обычно, Каччан был при этом нехарактерно многословным, но язык его тела мало соответствовал нарочитой небрежности слов. Широкие плечи казались напряженными, руки всё еще были погружены глубоко в карманы, спина казалась сгорбленной. — Тогда у тебя будет отличный повод посмеяться над нами, — подразнил его Изуку, дождавшись, пока его поздний гость закончит. — Да и потом, что плохого, если ребята выскажут то, что у них на сердце? Никогда не знаешь, что может случиться, и…       Остаток фразы превратился в кашу, потому что ладонь резко закрыла ему рот, мешая продолжать. Изуку нахмурился, пытаясь без слов передать Кацуки короткое: «Серьезно, Каччан?» одним выражением лица. — Заткнись, — без укуса коротко предупредил его Кацуки, прежде чем осторожно убрать руку. — Об этом я и говорю. Это никуда не годится. Если ты хочешь поговорить с кем-то о чем-то важном, держа в уме всякие «если» и «вдруг», то уже допускаешь, что что-то может случиться. Не собираюсь этого делать. Я отказываюсь, ясно?       Он сделал глубокий вдох и пристально посмотрел в глаза Изуку. — Мне нужно что-то сказать тебе. Важное. Только не сейчас. Тебе придется выжить, чтобы услышать это, — заявил он, а потом, не дожидаясь ответа направился к двери.       Когда Изуку уже думал, что Кацуки просто пройдет мимо и уйдет, его внезапно схватили за перед рубашки и резко потянули вперед. Мягкие губы прижались к его губам — едва ощутимо, мимолетно, а затем так же внезапно — Кацуки прижал руку к его груди и толкнул обратно, вглубь комнаты. — На удачу, — тихо пробормотал Кацуки. — Или обещание, если хочешь. Ночи, задрот.       Дверь за ним мягко закрылась, оставляя ошеломленного Изуку одного в комнате. Будто в тумане, он поднял ладонь и коснулся губ, не до конца веря в том, что только что случилось.       «Тебе придется выжить, чтобы услышать это», — вспомнил он услышанные только что слова, и вздохнул. — Тебе придется выжить, чтобы сказать мне это, Каччан.