Start Over

Миша сидит уже 20 минут, тупо уставившись в одну точку. За стенкой слышны чьи-то суховатые голоса, изредка над чем-то посмеивающиеся. Идет уже вторая неделя. Наверх выходить не разрешается. В голове постоянно стреляет, перед глазами рябит. В душе колется непонятное чувство тревоги, что унять не получается, как ни старайся. Беспилотники были только началом. Они лишь разведывали обстановку, как внимательные шпионы незаметно пробирались внутрь, изучали по частицам столицу. Потом были взрывы. Не масштабные, а так, на небольшое число погибших граждан - несколько сотен тысяч компенсации, объяснение утечкой газа. Но вдруг стало подозрительно много «утечек», пришлось срочно обвинять в этом ближайшую страну, усиливать агрессивные выступления не телевидении. Михаил нервно теребил крестик, вчитываясь в доклады. Бог в безумии, казалось, был бессилен. Привычная картина мира начала медленно рушится. Один конфликт между государствами порождал новый, и все привело к опасному обострению. Каждый спокойный день был чудом, но таких дней нынче мало. Люди сникли, радостные живые огоньки в их глазах гасли, сердца каменели. Московский ощущал это на себе - когда случалось новое происшествие, все тело пронзала резкая боль. Саша хоть как-то помогал с этим справиться. Он обнимал, шептал слова поддержки, приезжал в столицу разбираться с начальством и документами. Удивительно, что в этом цирке уродов Петербург не потерял способность мыслить здраво. Он, надо же, почти за всю жизнь не терял рассудок, исключая конец девятнадцатого века - тогда была угроза лишения власти и привычного образа жизни. Но сейчас, спустя годы и существенные изменения укладов, Саша все так же остается лучом света. Но сейчас рядом его нет. Вообще не ясно, где он и что с ним. И эта неизвестность тяжелее заточения в подземном бункере и гадания, сегодня ли нанесут последний удар по городу. Если закрыть глаза и на мгновение забыть о проблемах, можно представить, что он рядом. Касается спины Москвы своими теплыми ладонями, мажет губами по щеке. Стоит разомкнуть веки - Миша возвращается назад, в невеселый мир реальности. Тут нет ничего - ни неба, ни воздуха, не свежести. Абсолютный вакуум без радости и проблеска надежды. Москву попросту используют как инструмент, по которому ежедневно сверяют, что наверху все нормально. Как врачи каждое утро поверяют, что с пациентом все хорошо, так и на Мишу глядят со вниманием и интересом - каждой действие наверху обязательно передаст его состояние. Москву от этого корежит. В ограниченном обществе смертных подобное любопытство каждый раз напоминает, что он особенный и нужен всем не только потому что в аппарате управления не последний человек, а еще как устройство измерения стабильности. Но Миша принципиально делает вид, что ему поебать на всех вокруг. Подземные апартаменты похожи на первоклассный отель - только в заточении. Здесь есть все - удобные спальни, залы, вода, еда и многое, многое, многое. Нет только умиротворения. По началу это было на один день. Так, проверяли работоспособность подземного жилья. Москву это насторожило, а в сердце закралось нехорошее предчувствие. После суток без связи он почти два часа разговаривал по телефону с Сашей, пытаясь придти в себя. Саша его понял. Он всегда понимает. Успокаивающе-нежным тоном рассказывал Мише всякие мелочи, говорил, что выучил несколько новых рецептов, жаловался, что Нева порвал новые шторы в гостиной. И это было так замечательно слушать, так уютно. Мише казалось, что все, что он натерпелся в юности было лишь для того, чтобы его могло обволакивать такое безграничное счастье годы спустя. Но люди не могут успокоится. Эволюция во всех сферах жизни не означала отсутствие разложения умов, и Миша в который раз стал свидетелем обострения мировых конфликтов. Никак успокоиться не могут, все нужно поиграть в войны, помериться размером танков. Иногда Москва под давлением общих настроений терял рассудок. В каждом начинал видеть угрозы и метать молнии, но что самое страшное - доставалось и Саше. Поразительно, как он еще Мишу терпит. Московский бы не удивился, если бы Питер однажды сообщил, что он устал. Миша бы понял - даже вздохнул с облегчением. Ужасно, когда не можешь себя контролировать и рискуешь навредить существу, которого любишь всей душой. Тренировочные сутки под землей сменились реальными указаниями прятаться здесь в случае опасности. Никто из верхушек ртом с другими странами разговаривать не научился - думают, что драка в любом случае неизбежна и бить надо первым. Россия по этому пути следовать любит, но при достижении конечной точки - использования ядерного оружия, - пока выжидает. Моргает глазами, вгрызаясь взглядом в окружающих соседей и более далекие государства. Не так давно все совсем пошло по пизде. Масштабно. Звук сирен до сих пор стоит в ушах - Мише мнится, что он ловит давно позабытые флешбеки с сороковых годов, которых в памяти почти нет. С Сашей поговорить нормально не успел. Предупреждал перед этим не так давно, что они могут разлучиться на неопределенный срок. Сашу это конкретно встревожило - он, в целом, в курсе всего происходящего пиздеца, но не ожидал, кажется, всерьез, что дойдет до такого. Специальные рации нормально не работают - патриоты же, отечественные изготовили. Но докладывают, что вроде ничего, по Питеру точно не долбанут. Спасибо. Миша ведет торги сам с собой: Господи, кто угодно, но только не Саша. Только не он, Господи. Распорядок дня походит на пир во время чумы - завтраки, обеды, ужины, переговоры, разведывание обстановки. Расспросы Москвы, все ли с ним нормально, ничего ли не болит. Миша, порой, думает сказать что не чувствует конечностей, чтобы поглядеть на искривленные физиономии перед собой, но сдерживается. Если реально чувствовать перестанет - не поверят же. Мальчик, который кричал: «Ракета!» Без Саши все неправильно. Попытка мыслить о чем-то и ком-то другом непременно заканчивается неудачей. Миша, отец года, даже не поинтересовался ни разу, как там детишки-Подмосковье, но раз 10 уточнил, что с Сашей все хорошо, его тоже под землю в первых рядах уведут, если вдруг что. Не подумал во время. Надо было к себе забирать - с милым рай и в бункере, хах. По ним обоим измеряли бы как погодка наверху - не виднеется ли где ядерный гриб. Миша гадает, что с ним произойдет в этом случае - на пепел рассыпется или все тело онемеет. Гадание лишь добавляет безысходности. Он берет с полки книгу. Интересно, если все имеющиеся прочитают, что делать? Самим писать? Москва тогда будет составлять автобиографию томиков на 10, причем со всеми интимными подробностями - даже с теми, которые стремился забыть. Чтобы дети подземелья в шоке были, кто с ними живет и что значит носить клеймо города. Название книги отражает повисший в воздухе вопрос. «Что делать?» - Чернышевский. Да уж, Николай Гаврилович, ну точно не социализм строить. Подземная мастерская Веры Павловны не вернет страну в нормальное состояние. Москва садится с книгой на кровать. Пробегает глазами по строчкам, пытается за каждой отыскать сакральный смысл. Автор писал произведение находясь в крепости, а сейчас один многолетний читатель держит ее в руках находясь в таком же заточении. Символично. Саша наверняка читал. Он читал все, наверное, - на все мнение имеет. Миша может представить точно наяву, как Саша стоит, склонившись над томиком, улыбается серым страницам, поправляет сползающие очки. Как не хватает этого зрелища. Оказывается, Московский любит его больше всего - прямо сейчас осознал. На часах два часа дня. Миша упивается чтением, пытаясь хоть как-то заглушить внутреннее смятение. Интересно, что сейчас делает Саша? Сидит у себя дома, или так же под землей, как Москва? Миша же обещал. Обещал в первую очередь себе, что до этого не дойдет. Но его победили - опять. Опять все за него решили, как ни пытался это предотвратить. В груди странно колет. Москва откладывает книгу в сторону. В голову приливает кровь, словно он долго стоял в перевернутом положении. Эти ощущения незнакомы. Тело начинает трещать, по конечностям будто бьют крапивой. Москва старается дышать глубже. Одолевает мелкая дрожь, со лба катятся капли пота. Боль накатывает медленно, но одолевает Мишу безжалостно. В комнату, кажется, стучат, но Миша не может выдавить из себя ни звука. Выходит какой-то убогий хрип. Становится правда тяжело. Если Бог есть, простит ли он Мишу за все сделанное? Было бы хорошо, если бы был милосердным, и еще Сашу пощадил. Сердце бьется непривычно медленно. Не дождавшись ответа, в комнату входит знакомое лицо из правительства, начинает Мишу трясти. Его рожу Москва видеть не хочет - поэтому он прикрывает глаза, надеясь, что в темноте забытия различит родные черты и милый голос. Помнишь, Саша, как ты говорил, что хотел прожить жизнь как обычные люди? Ну вот, теперь Миша прожил как надо. В голове шумно пульсирует - тело становится ватным. Надеюсь, хоть Петербург они пожалели. Было бы хорошо.