alone

Темно, холодно и сыро. Вот как я могу описать сегодняшний день. На прошлой неделе говорили, что дождей и вовсе не будет, но скопления не до конца оттаявшего снега вперемешку с лужами говорили об обратном. В подъезде в нос бил запах мокрого бетона и перегара. Я словил сильную дезориентацию. Будто хотел забыться и не помнить к чему я сейчас нахожусь здесь. Меня покачнуло, и я остановился на втором этаже. Оперевшись на перила, закурил. Подумал, что сейчас еще рано. Оставалось еще семь минут, и не хотелось стучаться раньше того времени, как меня ждали. Сколько дней назад я написал ему? Неделю назад, может? Мне во многом было противно, что я долгое время скитаюсь по приложениям для знакомств, якобы ради траха. Хотя мне казалось, что ничего, кроме этого, не сможет заставить меня выйти из дома и начать контактировать с людьми. Иногда мне даже приходилось оплачивать ужин или кино, прежде чем все случилось. Но ты оказался куда проще, и даже денег не спросил. Я часто бредил, то про себя, то вслух. Ловил косые взгляды, якобы из-за своего пидорского видка, хотя, на самом деле, всех их пугал мой бред сумасшедшего. Не думаю, что пара проколов, неопрятно отросшие патлы и сочащиеся рубцы от порезов, могли настолько крепко привить ко мне статус «больного пидораса». Я не болен, просто до жути одиноко. Наверно, я и винил себя за это одиночество. Так докатился, что даже девчонки уже не лезут как в средней школе. Рос без родителей в интернате, потом абы как смог выжать квартиру у государства. Работать приходилось самостоятельно, сначала на складе, потом потихоньку в доставку перебрался. Денег, если честно, едва на оплату квартиры и отопления хватало. Бывали дни, что воду отключали совсем и приходилось мыть голову под краном общественных санузлов. В школе не любили, на работе не любили, друзей нет, родственников нет. Иногда на гитаре вроде бренчал. Досталась от соседа по комнате. Он давно съебался подальше от этой дыры, а инструмент забыл. Не пылиться же ему. Оставалось только метаться в своих четырех стенах в поисках отдушины. Я бросил бычок в одну из консервных банок на ступени и доплелся до нужной квартиры. Долго целился в кнопку звонка, думая о том, что даже если позвоню, у меня будет время чтобы рвануть и смыться от этого очередного позора. Я услышал скрип паркета по ту сторону двери, а дальше голос. Твой голос. — Кто? Енджун? После твоего прокуренного больного голоса я радостно убедился, что некая жизнь в «потустороннем» мире все-таки существовала. Я хотел было прислонить ухо к двери, но ты тут же распахнул дверь. Передо мной стоял парень, может на пару сантиметров ниже меня, только худее, поэтому я явно, хоть и не намного, но казался больше. На плечи едва падали бурые тонкие пряди, длинные пушистые ресницы обрамляли уставшие веки, а под ними синие отеки. Сначала подумал, что ты, видимо, обдолбался, но по виду твоей обшарпанной квартиры, сделал выводы, что денег было у тебя не густо. В квартире был дубак. Отопления нет, а ты в застиранном лонге, свисающем на твоих острых плечах. Даже через одежду я видел насколько худая твоя грудь, живот и руки. Ты помешкался, докурил сигарету и молча смотрел на то, как я разуваюсь. — Хочешь чай? Или сразу? Я кивнул, хотя не хотел. Я просто надеялся, что наш диалог за чаем перерастет во что-то стоящее, и я забуду о всем своем дерьме хотя бы во время диалога. Хотелось послушать тебя. Плевать о чем, лишь бы слушать чей-то голос, а не свою ахинею в голове. Тебе видимо было стыдно за то, что, кроме чая, у тебя ничего не было, но я пытался всем своим видом показать, что я пришел сюда не за тем, чтобы судить тебя за достаток. Потом ты что-то рассказывал мне о ремонте, который никак не можешь организовать, о учебе, о музыке. Оказалось, что ты не сильно младше меня. Говорил только ты, но так, будто мы знакомы всю прошлую жизнь. Чувствую, что раз ты согласился переспать, то явно говоришь об этом всем по десять раз за день. А может и не говоришь, потому что все твои клиенты обходятся с тобой очень грубо и не пьют с тобой чай на кухне. Я почти не выпил. Смотрел только на твои смыкающиеся потрескавшиеся губы, которые вещали мне обо всем, а когда ты замечал, что я пялюсь, то приходилось переводить взгляд на черные круги налета на чашке. — Нам пора. Промямлил я, пытаясь завершить диалог, дабы не пришлось рассказывать о себе. Ты проводил меня в следующую комнату, посреди которой стояла одинокая раскладная кровать и две тумбы. Одна из них была заставлена всяким барахлом, а другая пустовала. Это и было главным знаком того, что ты и впрямь один. Также как и я. — Душ прямо. — Был уже. — Ладно. Тогда как ты хочешь? А я сам и не знал. Мне с самого начала казалось, что Бомгю для обычной шлюхи слишком много заботиться обо всем. И выглядит он явно, будто сам того не хочет. — Слушай, надо денег — я дам. Ты только не делай, чего не хочешь. — Неа. Нормально. Я же сам… Ты опустил нос в пол и смутился. Румянец шустро залил щеки и уши. Было видно, что в подробности ты вдаваться не хотел, так что я просто неловко пожал плечами. Сев на кровать, она «пошло» скрипнула, таким образом напоминая о своем предназначении. Я плюхнулся вглубь и потянул тебя на себя. Ты шустро пролез подо мной так, что мои руки стояли по две стороны от твоей головы. Россыпь волос образовала некий нимб над головой, распадаясь ореолом, и я впервые посмотрел в твои глаза. В них я не увидел ничего кроме веры. Свою веру я уже давно потерял. Они были черные, смоляные, что зрачок можно было увидеть только при солнечном свете, но я сразу же подумал о том, что такого света до лета не видать, а значит твоих настоящих глаз я вряд ли увижу. Я нежно коснулся острой скулы, проводя подушечками пальцев от щеки к уху. Задернув кофту, я приложился ухом к твоей плоской грудине. От тишины в ушах звенело. Я прикрыл глаза, чтобы вслушаться в стук твоего сердца. Ты был бледным, словно безжизненным, и только глухие удары под кожей давали понять мне, что ты живой. Самый настоящий. А все живое нужно беречь. Ты даже и ухом не повел, все также бездушно смотрел в потолок. Я провел по впалому животу, задевая соски. Даже не знал стоило ли мне тебя поцеловать. Тебе, наверно, разницы принципиальной не было. От моих движений ты приподнял голову, и я налег всем своим весом, наконец-то впиваясь губами. Я даже и не думал, что могу быть таким нежным с кем-то. До тебя я не целовал никого из своих партнеров. Считается, что это жест проявления любви, а любви я ни к кому из них не испытывал. Ты безжалостно трясся, пока я пробовал смелее и ладонью пробирался к загривку. Я пропустил язык в тебя словно на запретную зону. Но потом мне показалось, что все зря. Даже это не растопит тебя. Ты все также боишься в глубине души, что я сделаю тебе больно. Удивительно, что именно сейчас я этого бы не сделал. Поцелуй вышел жадным и пылким. Знаю, мы знакомы пятнадцать минут от силы, и тем более целовались впервые, но я уже хотел сожрать тебя. Ты словно подразнивая, то отстранялся назад, то снова поддавался. От одного только поцелуя, у меня стояло колом. Отлепившись, я принялся целовать тебя везде куда могло вздуматься, попутно поднимая взгляды. Бомгю также лежал пластом, лишь изредка теребя меня за кромку на рукаве. Он ровно дышал, и я видел как его пушистые ресницы набирают влагу в уголках глаз. Ты что плачешь? Я думал поцеловать тебя еще раз, но передумал. Все зря. Тут я подумал, что опешил. Ты был голым сверху, поэтому обратив внимание на руки было трудно этого не заметить. На твоих запястьях вдоль и поперек шли свежие шрамы прямо поверх тех, что еще сочились сукровицей. Видно, что даже те еще не зажили. Я хотел было присмотреться, взяв за запястья, но ты с отвращением выдернул руку. — Противно, да? Это я сам. Я точно сошел с ума. Словно все, что щас происходит глупый бред, сон, я вздернул свои рукава и увидел картину ничем не лучше. Гю разул глаза, поднимаясь на локтях и пялился на меня своими черными непонимающими глазами. — Я тоже сам. Может быть мы стали понимать друг-друга лучше с этого момента. Но теперь ты мог жалеть меня, а я тебя. Ты стал смелее. В конце концов я взял твою руку и прижался щекой прямо к ранам. Стоило провести, как запекшиеся корочки мелко покалывали кожу. Хотя в эмоциональном плане это скорее напоминало, будто щекой упал в охапку осоки. Не знаю, через что прошёл этот парень. Не знаю позабавило ли это Бомгю, может быть растрогало, но он усмехнулся. Я и сам не заметил, как пустил слезу. Он выдернул руку и приподнял бедра, чтобы я помог спустить ему штаны. Я провел по гладко-выбритому лобку, там в помине не стояло. Я разочарованно оценил ситуацию. — Все нормально. Забей хуй. Хотелось бы забить, если бы не чувство сожаления, присосавшееся глубоко внутри. Ты перевернулся на живот и выпятил задницу. Я раздвинул половинки ягодиц, но увиденное меня мало впечатлило. И так было ясно, что я у тебя сегодня явно не первый. Я погладил припухшее колечко мышц. Не раздумывая, прильнул языком. Я никогда не делал ничего подобно, но ты показался мне таким изнеженным, что тебя хотелось попробовать. Бомгю, очевидно с непривычки, робко оглянулся и сжался. — Со мной там всё в порядке. Вот именно, что все в порядке. Хотелось чтобы он понял, что понравился мне. Я недолго вылизывал тебя, параллельно переключаясь на твой скучавший обмякший член, в то время как у меня всё также беспрерывно стояло. Дальше все было быстро. Я капнул смазки, не согревая ее и толкнулся. Может я и находился внутри раздолбанной мужской задницы, но ощущения приносили неописуемый кайф. После первых толчков твои разогретые стенки податливо впустили меня. Я вцепился ногтями в твою тонкую талию, а другой рукой зарылся в твои волосы. Ты зажмурился и не сопротивлялся, пока моя рука прижимала тебя лицом в подушку. Может быть эта покорность и заводила меня больше всегда. Я стянул штаны до конца, чтобы наконец-то вцепиться обеими руками в бедра. Ногти оставляли отрывистые полумесяцы прямо поверх прежних засосов. Сквозь лунный свет я видел нитку слезы на твоей щеке. Ты зарывался лицом в изгиб локтя, пытался накинуть челку, чтобы скрыть свое хныканье, пока я беспощадно трахал тебя. Еще пару минут назад мне хотелось приласкать тебя, но сейчас я думаю, что ты и так получил достаточно. Зачем тебя жалеть? Ты пацан. Не девка. Таких, как ты, только драть и можно. Бомгю ежился и хныкал, но сказать что-то даже не осмелился. Меня даже начала раздражать эта твоя невозмутимость. — Постони. Ты же шлюха. И ты начал стонать. Твои сладкие размеренные стоны смешивались с хлопками твоих бедер о мои, пока я беспощадно вдалбливался. Я все резче трахал тебя, пока я не дошел достиг своего упоения. Кажется, что я еще никогда не трахался. Ты еще живой? Я хочу еще раз увидеть это. Бомгю не кончил, но был теплым и сильно вспотел. Я перевернул его набок за плечо, не выходя. Он тяжело дышал. Губы потрескались из-за лишения их поцелуев, а волосы сосульками прилипли к потному лбу. Я все еще сидел сверху и пытался собраться с мыслями, чтобы не опозориться с очередным бредом. — Хочешь накормлю тебя? Говори, чего жрать будешь. Парень должно быть ничего не ел, так что я был готов пожертвовать остатками зарплаты. — Макарон можно. С маслом. — С сыром тоже будет. Ты приподнялся и внезапно, что я едва ли мог заметить, улыбнулся. Уголки твоих пухлых аккуратных губ приподнялись. Хотя это скорее была недоверчивая ухмылка, нежели улыбка, но мне казалось, что твои глаза приобрели совсем другой цвет. Свет из окна точно попадал на радужку, и она переливалась кофейными отблесками. И я почувствовал высший уровень наслаждения, увидев полное выражения твоего лица. Теперь только я один мог видеть насколько ты красивый. Теперь ты только мой. Хотелось стиснуть, обхватить и приласкать. Теперь я не отдам тебя никому. И теперь у меня будешь ты, тот Бомгю, которого я буду защищать, потому что ты настоящий. Я буду целовать твои раны, чтобы больше у нас не было горечи для новых. Странный ты все-таки, что денег не взял. Отчего вдруг? — Я идиот. Подумал, что если денег не даешь, значит понравился и не противно. А потом ты прижался губами. Было глубоко и ахуенно. Похоже на наш первый поцелуй, но теперь это несло совсем другую ценность. — Понравился.