Когда хочется смеяться

      Хвойный дух мягко нёс тишину леса. Звон дальнего журчания становился всё громче.       «Вода!» — от этой мысли жажда стала ещё сильнее печь горло. Но нельзя есть или пить ничего сырого, это Лелуш уже успел усвоить, промучавшись с больным животом под кустами целый день. Сначала надо прокипятить — то есть, очень сильно нагреть воду, чтоб она изошла пузырями. Оказывается, так делают с любой водой с помощью чайника, прежде чем подать на стол.       Раньше Лелуш свято был уверен, что воду нагревают лишь для того, чтоб принцам было приятнее её пить.       — Ты ещё не устал? — спросил он, обернувшись.       Сузаку помотал головой. Он нёс Наннали слишком долго, и уже настала очередь Лелуша. Но тот был послабее, поэтому Сузаку часто отдувался за двоих на добровольных основах. Впрочем, собственная слабость — это не то, что Лелуш был готов признать.       — Ладно, так уж и быть, можешь понести мою сестру ещё немного, — разрешил он. Сузаку весело фыркнул в ответ.       Деревья совсем поредели, упругая мшистая земля пошла вниз. Лелуш замер перед пологим спуском. Мелкая речушка текла внизу, но перед ней протянулась однополосная дорога. А дороги — это опасно. По ним ходят всякие нехорошие люди.       С другой стороны, дорога и река вместе точно рано или поздно приведут к жилью. Лелуш поднял взгляд на небо. Солнце бросало густые рыжие лучи меж горных вершин. Скоро закат, а снова ночевать в лесу совсем не хотелось. Летом в Японии ночи полнились свежим теплом, но Лелуш не холода боялся, а того, что его укусит какой-то жук или змея. А ещё так хотелось пить… и есть тоже.       Тут он заприметил белое пятно на столбике у дороги и всё же решился спуститься. Сузаку осторожно последовал за ним. Белое пятно ожидаемо было указателем. Первый из трёх иероглифов оказался каким-то сложным, поэтому Лелуш начал читать сразу со второго, который был на лесенку похож.       — День… а это… мура? Деревня? — обрадовался он. То, что нужно! — А что значит первый кандзи?       — Утро, — дружелюбно подсказал Сузаку.       — Ну я так и понял, — с умным видом кивнул Лелуш, увидев в составе первого иероглифа знакомую лесенку. — Утро-день-деревня.       — Вообще-то это переводится как деревня утреннего солнца. Асахимура.       — Какое красивое название! — восхитилась Наннали. — Рассветная деревня! Наверное, там очень уютно. Мы ведь пойдём туда, правда?       Сузаку вопросительно посмотрел на Лелуша.       — Конечно пойдём.       — Ты уверен? А вдруг там снова будут люди с автоматами?       — Я всегда уверен! — заявил Лелуш. — Я же «мозг» нашей команды, Сузаку, я знаю, что делаю. У меня есть план.       Они направились в сторону деревни. По асфальту идти было значительно легче, дневной жар уже отпустил, а впереди маячила фантазия о тёплой мягкой постели. Настроение у всех троих начало ползти вверх. Лелуш тем временем излагал свой гениальный план:       — Сначала мы будем наблюдать. Если там британнцы, ну, те что не совсем злые, то ты, Сузаку спрячешься, а я пойду в деревню. Если там японцы, то мы с Наннали спрячемся, а ты пойдёшь просить у них еду.       Лучше бы там были японцы, потому что нынче брошенный японский мальчишка вызовет меньше вопросов.       — А разве они мне дадут еды?       — Конечно! Просто скажи, что злые британнцы расст… взяли в плен твою семью и поплачь, — Лелуш зацензурил сам себя, потому что они с Сузаку договорились не говорить об убийствах перед Наннали.       — Но я не умею просто так плакать, — чуть обиженно сказал Сузаку, и его голос звучал так, будто он сейчас заплачет.       — Потрёшь кулаками глаза и намажешь воду из реки на лицо. Сработает, всё будет в порядке, говорю тебе, — Лелуш перевёл дух и продолжил. — А потом ты дождёшься ночи, и украдёшь у них одеяла и ещё еды. А, и, как его, кипятильник.       — Чайники без розетки не работают. И я не буду ничего красть! — возмутился Сузаку. — Если они добрые люди, мне удастся уговорить их пустить к себе и вас.       — Какой ты наивный, — вздохнул Лелуш и принялся думать над тем, как можно вскипятить воду без чайника. Гувернёр по истории как-то рассказывал, что древние люди использовали что-то под названием «огниво», чтобы развести костёр. Но ведь древние люди вымерли, кому теперь приказывать отдать огниво?..

***

      У излучины Цепной реки и дороги росли густые кусты. Лелуш, Сузаку и Наннали засели там, наблюдая за деревней. Отсюда было видно несколько домов, стоявших друг от друга далеко: их разделяли участки огороженной зелени. На въезде, то есть рядом со столбом с надписью «Асахимура», пучком торчала бледная чахлая сакура. Она была столь низка, что скорее напоминала розовый куст, чем дерево.       — Что там, что там? — с воодушевлённым нетерпением спросила Наннали.       — Я никого не вижу. Свет в окнах не горит, пусто как-то, — задумчиво сказал Сузаку.       — А дома какие?       Её, как всегда, больше интересовало то, как выглядят вещи.       — Двухэтажные, жёлтые такие, или коричневые с белым. Современные. Наверное, это не совсем деревня уже, а часть маленького городка по эту сторону реки.       Лелуш тем временем всматривался в более широкую дорогу, втекающую в узкую, по которой они шли вдоль реки. Следы грязи запачкали асфальт. Две колеи, каждая из которых сама состояла из трёх полос: центральная широкая, от заднего колеса, и две по бокам, от колёс в ступнях.       — Сузаку…       Друг посмотрел туда же, а потом на Лелуша. Они, как всегда, поняли друг друга без слов: то были следы найтмера.       — Тогда нам не стоит туда соваться, — выразил сомнение Сузаку.       Лелуш упрямо помотал головой:       — Они ушли уже. Тихо так.       — Кто ушёл? — обеспокоенно спросила Наннали.       — Жители. Они ушли из деревни, решили, что не хотят тут больше жить. Так что мы сможем переночевать в доме все вместе, правда здорово?       Наннали засияла солнышком, и Лелуш против воли улыбнулся.       — Ура!       После недолгого военного совета вперёд выдвинулся Сузаку. Он бегал быстро и ловко, так что, в случае чего, должен был суметь споро отступить. Лелуш напряжённо наблюдал за тем, как его друг перебежками между стенами и кустами шныряет дальше вдоль реки. Вскоре он скрылся из виду.       Оглушительная тишина надавила прессом. Дневные птицы укрылись в гнёздах, а ночные ещё не проснулись. Лишь речка звонко журчала над ухом. Лелуш приободрил себя: раз не слышно выстрелов, значит всё хорошо.       Спустя некоторое время Сузаку наконец вернулся с разведки.       — Я всё проверил, нет никого. Но дошёл только до моста, что там дальше не знаю, вроде лес и дорога. Один дом рядом, там не воняет, можем пойти туда.       Последняя фраза означала то, что там нет трупов, и подразумевала, что где-то вокруг они есть. Лелуш и Сузаку при Наннали привыкли говорить о них как о воняющем мусоре. Да и им самим так проще было. Сузаку первое время совсем их вида переносить не мог, Лелуш с этим справлялся лучше. Ему не хотелось думать о том, что это потому, что он видел и нечто похуже.

***

      Ограда разделилась на две части: снизу бетонная плита, сверху живая изгородь из зелёных и красных листьев фотинии. За ней белел уютный домик с коричневой крышей искусственной черепицы и аккуратными дырками от пуль в стене. Главное, крови почти не было: владельцев расстреляли у речки.       Уныло висящая на одной петле дверь кособоко толкнулась в сторону и застряла. Сузаку пролез внутрь, за ним протиснулся Лелуш с Наннали на спине. Та глубоко вдохнула воздух.       — Пахнет влажным деревом. И воздух движется. Кто-то забыл закрыть окно! Нии-сама, ты ведь закроешь его? Мы простудимся от сквозняка.       Наннали тоже учила японский, и ей до ужаса понравились эти суффиксы и обращения. Её детский разум быстро начал смешивать два языка в один поток. Она делала это так очаровательно мило и с такой лёгкостью, что Лелуш ей по-белому завидовал.       — Окно сломалось, но я что-нибудь придумаю.       Крупные стеклянные осколки растащили по всему полу. Под ними плелись цепочки следов грубых ботинок. Слои грязи накладывались друг на друга, скрывая некогда блестящее дерево. Несмотря на это, Сузаку всё равно вежливо снял свою обувь на выходе из прихожей.       Из дома вынесли всё, что только можно было поднять и унести. Даже чайник! Хотя электричества всё равно не было. Как и еды.       — Может, в других домах найдётся что поесть? — спросил Сузаку, когда Лелуш усадил Наннали на футон.       Футон чем-то походил на спальник для военных походов, про которые рассказывала сестра Корнелия. Лелуш долго думал, что японцы хранят футоны у себя в шкафах потому, что любят ходить в походы. Потом Сузаку рассказал, что это просто такая кровать для дома. Одна такая компактная кровать нашлась в дальнем углу шкафа на втором этаже.       Воспоминание о походе наконец подарило Лелушу долгожданное озарение.       — Сузаку, нам нужны спички!       — Ну… да? Хорошо бы, — пожал плечами Сузаку.       — Мы обследуем другие дома, найдём еду, спички и приготовим ужин! У нас будет костёр, на котором мы вскипятим воду!       — Ура, ужин! — Наннали радостно захлопала в ладоши.

***

      Лелуш нашёл грязную измятую сумку. Отлично!       Сбежав от хаоса проигранной битвы, они взяли сумки с едой, но их потом пришлось бросить. Плохие британнцы тогда рыскали везде, нашли их еду, а вот под то крыльцо заглянуть забыли. Решили, что туда никто не влезет.       Зажатые в душной тьме, они потеряли нить времени. Мир снаружи треснул и показал свой уродливый излом. Когда они выбрались наружу в эту иную мрачную реальность, настало голодное время скитаний. Но вот теперь наконец-то всё наладится!       Лелуш пихал в сумку всё, что казалось ему полезным. Моток верёвки, бельевые прищепки, металлическую кастрюльку, ложку, замызганную упаковку пластырей. Ещё обязательно нужен был нож, чтобы резать еду, верёвки и врагов. Нет, для последнего лучше автомат! С автоматом его будут бояться все.       Лелуш широко заулыбался, представив себе эту картину. Все будут делать то, что он прикажет, и тогда можно будет больше не переживать за Наннали, за Сузаку. Он уже почти ощущал это спокойствие, почти видел тот момент, когда наконец-то можно будет расслабиться. Все тревоги развеются как по ветру.       Хотя сейчас всё было хорошо. Сузаку остался охранять Наннали, значит, переживать совершенно не о чём. Лелуш доверил бы ему свою жизнь целиком и полностью. Они прошли поля трупов вместе, они скрывались от военных вместе, они выжили благодаря друг другу. Между ними не лежало ни одного секрета, и даже быть не могло.       Ноги сами собой донесли до узкого моста. Подле опоры у кромки воды грязной кучей лежали несколько трупов. Сильной вонью не несло, поэтому Лелуш присел и пригляделся. Трупы все опухли и посинели понизу, но ещё не почернели. Умерли несколько дней назад, наверное.       Плохие британнцы, которые убивают всех без разбора, были здесь недавно. Это холодно тревожило изнутри. И при этом чуть грело надеждой: сюда ещё не успели заявиться мародёры и бандиты.       Осмелев, Лелуш выбрался на мост. Посреди реки, так далеко от деревьев, он чувствовал себя уязвимо перед этим широким открытым пространством. Но небо пылало мирным огнём заката, а не пожаров и бомб. Пели цикады, ветер тихо игрался с листьями. И речушка звонко переваливалась через низкие уступы, мыла берега и ступни тел своим лёгком током. Всё вокруг жило спокойствием, а то, что на это не было способно — лежало мёртвым.       Между крон деревьев проблеснуло жёлтым. То была стена дома на другом берегу. Должно быть, Сузаку его не заметил. Лелуш чуть помешкал, но в итоге всё ж решился пойти туда. Вдруг хоть там найдётся чего на перекус?       Крадучись, он приникал к деревьям, оградам, пластиковым стенам теплиц, поминутно посматривая по сторонам. Наконец, оказавшись у стены, Лелуш заглянул в окно. Пусто. Выждав ещё немного, он проник сквозь выбитую дверь.

***

      Тень смерти в этом доме стояла особенно густая. Половину верхнего этажа разворотило так, что обломки собрались кучей у подножья лестницы. Уже не ясно было, какие разрушения произошли от вандализма, а какие от шальной ракеты.       Лелуш обшаривал жёлто-грязные кухонные тумбы в поисках того, чего не заприметил чужой голод. Чуть побитое яблоко в миске, чёрствый хлебушек, упаковки с васаби и терияки: по мнению британнцев эти странные соусы годились разве что для изготовления отравы. Бутылку газировки химозного клубничного вкуса он чуть не выдул целиком, но вовремя остановился — он должен был поделиться с Сузаку и Наннали. Даже рассыпанный рис он сгрёб в пакетик.       Вдруг его рука наткнулась на прямоугольную пластиковую пачку, завалившуюся за большую кастрюлю. Лелуш вытянул её на свет и обомлел от счастья. Непонятные кандзи толпились на пестрядевой упаковке, но картинка ясно давала понять — это лапша. Мультяшный кот довольно лыбился с обёртки, и Лелуш радостно оскалился ему в ответ.       Пустое усталое ощущение где-то в районе живота исчезло, вместо него потянуло голодом. Но это уже было совсем не важно, ведь Лелуш уже представлял как наконец-то поест, как легко и сыто заснёт в эту ночь. Как Наннали будет рада, когда он вернётся!       — Ои! …кусо гаки… ?! — в его счастливый мир вдруг ворвался непонятный окрик. Грубый голос скрежетал в ушах.       Лелуш вздрогнул, паника ледяной волной обрушилась на затылок и спину. Он весь сжался и так и застыл, не зная, что делать.       — Мими га… нока?!       «Что он от меня хочет?»       Человек за спиной говорил быстро и невнятно, что-то про уши. Лелуш улавливал лишь отдельные слова, и они совсем не складывались в осмысленные фразы. Страх только мешал сосредоточиться на чужой речи.       Вдруг грубая рука рванула его за плечо. Лелуш вскрикнул и отскочил назад, напоровшись поясницей на стол.       — Тэмээ буританиадзин ка?!       Вот эту фразу он понял очень хорошо. «Так ты британнец?!» — вот что сказал стоящий перед ним мужчина. Да ещё оскорбительным образом. Лелуш тяжело сглотнул и промямлил дрожащим голосом:       — Ваташи ва…       Сталь сверкнула алой кровью закатного солнца.       Лелуш запнулся, уставившись на нож в руке незнакомца. Все японские слова высыпались куда-то из его сознания. Горло сжало чем-то тяжёлым, за глазами сдавило жаром. Он бы уже расплакался от ужаса, но принцы не плачут, они должны уметь держать лицо.       — Послушайте, сэр, я не желаю никому зла. Я лишь хотел найти немного еды, но я вижу, что я вам мешаю. Если позволите мне уйти…       Незнакомец вдруг зашёлся хриплым смехом.       — Мелкий сраный буританиадзин! Гов-ришь смешно, — он махнул ножом и указал остриём прямо в грудь Лелушу. — И выглядишь тож забавно. Как избалованный мальчишка. Ты, мелкий кусок говна, сын аристократов, или тип того?!       Лелуш сжался ещё сильнее, борясь с желанием прикрыть уже порядком изношенную, но всё же шёлковую рубашку с ажурной вышивкой.       — Я-а-а… я никто. Клянусь! Вы можете просто оставить меня, и ни у кого не будет никаких проблем. Все в в-выигрыше… — он сдвинулся чуть в сторону вдоль стола. Ближе к выходу.       Бежать! Нужно бежать! Но как, ведь у противника нож? Он больше, сильнее… Лелушу сейчас казалось, что перед ним не человек, а настоящая гора. И он, подавленный её силой, вынужденный трястись от ужаса в её тени. Абсолютно бессильный.       — Никуда нахрен ты не пойдёшь! Мелкий бритский уродец. Слышь, ублюдок? Таких тварей, как ты, надо уничтожать.       Лелуш опрометью метнулся к выходу. Слепо, спотыкаясь об обломки, он промчался через коридор, выскочил за порог, повернул за угол, бросился вдоль теплицы.       — Кусо буританиадзин!!! — догнал его гневный окрик.       Ряды теплиц смазались в мутные полосы. Пот залил глаза и шею, сердце оглушало гулкими ударами. Лелуш проломился сквозь кусты, истоптал грядку и снова рванул меж теплиц. За поворотом он притормозил на миг, потому что лёгкие уже сгорели и конвульсивно трепыхались в груди. Оглянулся из-за угла.       Никого нет.       Он оторвался?..       Удар в живот влетел как грузовой поезд.       — Аа-гх-а-ах-а! — вместо испуганного крика вышел сдавленный стон. Лелуш заехал ублюдку локтём в рожу, коленом в живот, но тот будто отмахнулся.       — Пф, — фыркнул он и швырнул Лелуша в грязь.       — Отпусти-и-и-и меня-а-а!!!       Лелуш забрыкался, бессмысленно молотя кулаками по воздуху. Его щёку быстро вжали в землю, чужое колено больно придавило живот, и он оказался обездвижен.       — Прекрати бурикаться, мерукий бурит. Никуда ти не пои-дёшь, — зашипели над ухом. Сквозь британнскую речь прорезался яркий акцент, сильнее, чем прежде.       Лелуш замер, тяжело дыша. Голова кружилась.       — Так вот в чём дело? — пробормотал он. Его голос стал громче, наполнился ядом. — Ты просто убьёшь меня? Да какой в этом смысл?!       Голову снова с силой приложили о землю. Холодное лезвие угрожающе скользнуло по горлу. Волна мурашек пробежала по телу, и Лелуш тихо всхлипнул.       — Ти знаешь, я думал, припугать тебя и отпустить… до того как увидер твою бурицкую рожу. А теперь… — этот головорез потянул за волосы наверх.       Нож медленно пополз по щеке к уголку глаза. Лелуш застыл в ужасе, даже дыхание задержал. Всё что он мог — это смотреть в чёрные лихорадочные глаза страшного человека.       — Ти будешь морить меня о смерти, ведь ти один изу них.       — Н-нет… Я не один из них! Они отобрали у меня всё, как и у вас! Я ничего не сделал! Пожалуйста… — пролепетал он.       — Ви все одинаковие, — припечатал головорез. — Все ви, сукины дети, подонки, ограбири нас, отобрари нашу землю. Ну, посмотри! — рявкнул он и дёрнул за волосы снова. — Сколько бессумысренных смертей! О-о-о, и ти заплатишь за это, сраный буританиадзин!       Это было так нечестно. Так несправедливо. Лелуш совсем не заслужил этого! Но это происходило снова: он бессилен, и кто-то пользуется им. Душивший до того холод страха вдруг вскипел яростью.       — Ты, расистская свинья!       — Чё вякнул?!       Горло придавила чужая рука, Лелуш зашёлся кашлем, а перед глазами брызнули чёрные пятна. Горло сжимало всё сильнее и сильнее, и вместе с этим остатки сил покидали тело.       «Нет… Я не могу так просто... Наннали!»       Мир расплывался. В этом размытом киселе его дёрнули вверх, развернули. Головорез прижал его к себе спиной и наконец отпустил горло. Лелуш тяжело и часто задышал, в уголках глаз начали собираться слёзы.       — Нет, не-ет, не так просто. О, что ми сичас сделаем? — нож вернулся кончиком к щеке. — Да, для начара вирежем тебе глаза. Хэ… но тогда ти не сможешь видеть, как я режу от тебя кусочек за кусочком, верно? — и нож в задумчивости отвернул от лица.       Чужое предплечье промелькнуло совсем рядом. Рукав клетчатой рубашки, закатанный до локтя, обнажал светлую кожу.       Сейчас.       Лелуш извернулся и вцепился зубами в эту руку, так сильно, как только мог. Горячий вкус металла наполнил его рот. Головорез зарычал и обронил нож на землю с глухим звуком.       Лелуш отшатнулся и метнулся прочь, чуть не врезался в теплицу, метнулся в другую сторону… Сильный толчок отбросил его обратно в пластиковую стену. Он прокатился вниз по ней, ткнулся локтями в землю. В лодыжку вцепилась железной хваткой рука головореза. Потянула назад, к его погибели.       Нет!       В отчаянии Лелуш царапал пальцами о землю, но цепляться было не за что. Дёрнулся, перевернулся и слепо пнул головореза. В пятку отдалась вибрация, хватка чуть поослабла, Лелуш вытянулся вперёд, рукой зацепил что-то. Холоднее, длинное, твёрдое.       Рукоятка ножа.       Адреналин рванулся по венам, накатил яростной энергией.       Головорез ринулся вперёд с диким криком. Но так медленно, будто с трудом проваливался сквозь желейный воздух. Лелуш в ужасе зажмурился и выставил нож впереди, как слабый дрожащий барьер. Тяжёлое тело накатилось давящим жаром… и отвалилось в сторону. Лелуша потянуло вслед за ним, и он распахнул глаза.       Алые пятна расцвели на чужой рубашке. Они быстро расширялись, захватывали тяжёлой влагой всё больше ткани. Взгляд головореза, помутнённый болью, наткнулся на рукоятку ножа, торчащую из его живота. Лелуш тоже смотрел туда, на свои побелевшие пальцы, сжимающие её.       Дрожь страха медленно растворялась в пустоте.       Он вытащил нож из тела и медленно поднялся. Теперь его захватывала уже другая дрожь, такая восхитительная… Ведь теперь он возвышался над этим ничтожеством. У него была сила. Восторженное облегчение вызрело в груди и распустилось глубоким выдохом.       — Ха, ну и кто тут теперь умрёт? — фыркнул Лелуш. Да, всё верно. Пусть этот головорез лежит тут и помирает.       Штанину потянуло. Рука вновь вцепилась в лодыжку. Лелуш встряхнул ногой, раздражённый, и скомандовал:       — Пусти меня.       Он наклонился, попытался отцепить руку головореза, но хватка была железной, сжимала ногу тисками.       — Да сдохни ты уже, в конце концов!       — Что, ти даже не собираешься меня прикончить? Испугался, сраный мелкий буританиядзин?       Лелуш чувствовал, как внутри зажигается гнев. Сжал рукоятку ножа сильнее. А этот головорез не боялся, как совсем недавно представлялось Лелушу. Близкая смерть не сломила его духа.       — Пф-ф, слабак. Вот что ти такое. Даже убить нормально не можешь.       Фраза проникла в самую глубь и болюче задела что-то. Этот человек! Он был таким же, как… В глазах потемнело. Мир стремительно сужался до них двоих.       — Заткнись и отпусти меня.       — И чё ти сделаешь, а? Беспорезный кусок мусора, у тя даж кишка тонка грохнуть меня, — продолжал насмехаться головорез.       — Заткнись!       Да как он смел! Этот тупица не знал ничего!       — Ну коне-е-ечно, твои папка с мамкой просто выкинули в мусор такого срабака, как ты. Вот чё ты тут один дзабыл, мелкий сраный буританиадзин.       — Сдохни уже!!!       Лелуш ухватил рукоятку двумя руками и взметнул в ночнеющее небо. Сердце билось тяжело, яростно. И в голове пульсировала лишь одна мысль: уничтожить ублюдка.       Он метил в самое сердце врага. Резко, на выдохе, воткнул в грудь, но нож, вместо того, чтобы погрузиться в плоть, со скрежетом соскользил по рёбрам. Рубашка набухла новой кровью. Головорез хмурился, морщился от боли. Но вот на его лицо снова выползла издевательская усмешка.       — Давай, пусть твоя мамка гордица, — он закашлялся. — Ви все, ублюдские бриты, одинаковые… И ти один изу них.       — Я сказал, СДОХНИ!!! — в бешенстве заорал Лелуш. И воткнул нож куда-то в грудь. — ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ! ТЫ ОДИН ИЗ НИХ! ТЫ ТАКОЙ ЖЕ, КАК ОН!!!       Тварь, которая не видит хорошего в людях. Она ценит в них лишь силу. А тот, кто не британнец, сам по себе уже слаб — а, значит, заслуживает уничтожения.       — С-слабак…       Лелуш воткнул нож снова. И снова. С этим мерзким хлюпающим звуком.       Но если кто-то и заслуживает уничтожения, то такие вот. Кто смеет рушить чужое счастье лишь потому, что может. Кто смеет использовать в своих мерзких целях беззащитных.       — Ты… — Лелуш тяжело дышал. — Ты никогда больше… не используешь меня! Я… — он наискоса воткнул нож опять, разрывая мясо. Кровь брызнула в лицо. — Я больше не буду твоей пешкой!       Хватка головореза ослабла, его взгляд опустел. Но Лелуш не замечал этого. Потому что он победил. Он выжил.       Ещё один удар распорол живот.       За Наннали. За маму.       Теперь по рёбрам. Нужно достать сердце.       Контроль у него. У него есть сила.       — Ха! — широкая ухмылка расползлась по лицу. Воздух такой опьяняюще вкусный! И в душе так легко-легко, будто там внутри бурлят, поднимаются в вышину пузырьки выпитой недавно газировки.       Это чувство становилось всё сильнее, ярче. Улыбка превратилась в оскал, Лелуш согнулся пополам, потому как внутри всё задрожало. Пузыри рвались наружу.       — Хах…       Он истерично всхлипнул, потом ещё раз, но это уже был скорее тихий смешок. Лицо исказилось в неясном мучении, дрожащие руки судорожно сжимали нож. Секунду он был замершим, как сжатая до предела пружина. А потом он выпустил это.       Смех, как ураган, снёс остатки мыслей. Он оглушительно звенел в ушах, внутри головы, нещадно раздирал горло и лёгкие. В этом блаженном безумии Лелуш опять поднял нож. Тот весь облип кровью, капли густо стекали вниз.       Этого было мало.       Лелуш снова вогнал нож в тело. И снова. И ещё… Но в этот раз он смаковал каждый удар. Каждый мокрый звук с тихим хрустом рваного мяса. Каждый вспрыск свежей крови. Вся ненависть, что скопилась в нём, толчками выплёскивалась наружу. Так хорошо!       Он вновь засмеялся в приступе болезненного ликования. Ноги дрогнули, и он осел на землю, продолжая всхлипывать. Дыхание окончательно сбилось, слабость тяжело разлилась по телу. А Лелуш всё ещё смеялся и смеялся, уже слабее, но остановить это он никак не мог.       — Не…н-на…хаха… д… хва...ахаха...а-аа-а-атит…       Плечи бесконтрольно дрожали, он уже давился смехом, задыхался истеричными всхлипами. И такой же дрожащий страх стал назревать в нём. Он сходит с ума, он это не контролирует, он…       Он убил человека.       Глубокие раны зияли красной тьмой прямо перед ним. Изуродованный торс больше даже на человеческий не походил. Безжизненные глаза пялили на него осуждающе. И всё, всё было залито кровью… Лелуш в ужасе попятился, врезался в покатую стену теплицы, но словно не заметил этого. Его руки тоже изгваздались в липкой крови, и нож, который он до сих пор сжимал. Вскрикнув, Лелуш отбросил его, чтоб орудие его жестокости оказалось как можно дальше от него.       Это… это всё… что же он наделал?       Он встал, шатаясь, всё никак не отводя взгляда от жуткой картины. Потом развернулся и побежал так быстро, как только мог.

***

      Лелуш не разбирал дороги, слепо нёсся прямо, едва не врезаясь в полупрозрачные стены призрачного лабиринта теплиц. В сумерках он споткнулся обо что-то и кубарем прокатился вниз. Земля влажно коснулась рук. Свежий звонкий воздух холодил горящие лёгкие и горло.       Вода прохладно обволокла кисть правой руки. Лелуш потянулся к воде, будто её ток мог унести с собой ужас. Сел на травянистом берегу у самой кромки.       Его руки все в царапинах и чужой крови, правая теперь немного светлее, казались не алыми, а тёмно-коричневыми в сумерках. Что-то неприятно стягивало губы, и Лелуш автоматически облизал их. Вздрогнул, когда вкус металла снова попал на язык. И медленно перевёл взгляд на поверхность воды, в которой колебалось его тёмное отражение.       У отражения были большие глаза, широко распахнутые в страхе, всё его лицо было забрызгано кровью, волосы торчали во все стороны. Но что-то в этом отражённом мальчишке было не так, что-то дикое сквозило в его взгляде. Что-то отчаянное, решительное и злое. Лелуш не узнавал себя. Не узнавал принца, которым всё ещё технически являлся.       И его шёлковая рубашка, которую он привёз из Пендрагона, она тоже была испорчена чужой кровью. Лелуш не то взвыл, не то всхлипнул и стал быстро расстёгивать пуговицы. Пальцы дрожали, не слушались, и на последних пуговицах он уже почти что сорвал одежду и бухнул её в воду. Ткань в тёмной глади расцвела белой вуалью.       «Убийца…» — шепнул осуждающий голос.       Лелуш стал тереть ткань, отчаянно, в надежде смыть эти ужасные кровавые пятна. Это ведь была самооборона! У него не было выбора!       «Тогда почему ты не остановился? Когда он уже умер?»       — Я… — всхлипнул Лелуш. Он тёр всё сильнее и сильнее, струйки красного тянулись вниз по течению. Но кровавые пятна въелись в самую ткань, в самую его душу. Ему было страшно, очень, поэтому он бил и бил, и…       «Потому что тебе понравилось. Ты наслаждался этим».       — Нет!       По щекам побежали слёзы, оставляя светлые дорожки на грязном лице. Плечи снова содрогнулись, но теперь уже от рыданий. Он не плакал, когда умерла мама, когда выяснилось, что сестрёнка больше никогда не встанет и не откроет глаза, когда отец отослал его в чужую страну. Но сейчас…       «Да. Иначе почему ты смеялся?»       Лелуш не знал, почему. Он вообще ничего не знал, не понимал, он было всего лишь ребёнком — но это всё, этот кошмар почему-то продолжался и продолжался. И он… он больше не мог этого выносить.       «Ты знаешь, люди смеются, когда им весело. Когда им хорошо. А тебе ведь было хорошо, правда? Ведь у тебя…»       Был контроль. То, чего он так жаждал, вдруг воплотилось в реальность самым извращённым образом. Это была уже не хрупкая власть малолетнего принца, которая обернулась сладкой иллюзией, выстроенной волей имперских интриг с самого его рождения. Это была власть настоящая, над самою жизнью и смертью, над чужою судьбой.       Даже когда Лелуш клялся уничтожить Британнию, он не мог себе и представить, что месть может быть такой. Что высвобожденная ненависть подарит краткий миг блаженной свободы от острых пут тревожных струн… и обернётся во внутрь.       — Я не… не виноват! Он заслужил! — Лелуш драл рубашку ещё пуще. Но никакие логичные доводы не могли успокоить его. Он чувствовал себя таким больным, раздавленным своей яростью до кровавой кашицы с осколками сожаления. Его мутило.       И наконец вырвало собственной виной.       Грязная желчь капнула и развеялась подводным туманом. И тут же перед глазами снова вспыхнула картинка изуродованного тела, а тело ещё живое скорчило очередным спазмом.       «Убийца…»       — А-а-а! — Лелуш особенно отчаянно рванул рубашку и услышал тихий треск. Всхлипнул, утёр мокрой рваной тряпкой рот. И замер, слегка подрагивая от остаточных волн тошноты и рыданий.       «Убийца».       В голове стало как-то глухо. Даже собственные мысли как будто в вате увязли.       «Убийца должен понести наказание. Иначе справедливости не существует вовсе».       Лелуш обнял себя за голые плечи. Прямо сейчас он был настолько измотан, что хотел просто исчезнуть, умереть на месте. Ничего не чувствовать. Лечь в холодную, тёмную воду и раствориться…       Не существовать.       Но где-то там, за рекой, его ждёт сестрёнка. Ждёт, когда он принесёт ей вкусную парную лапшу, чтобы солнечно улыбнуться, как умеет только она. И ради этой улыбки он встанет и пойдёт делать своё дело. Он должен, обязан взять себя в руки!       «А что подумает Сузаку?»       Лелуш открыл опухшие глаза, проморгался. Ночной холод пробрался под кожу.       Сузаку… он будет расстроен. Разочарован. Он скажет: «Ты такой же, как твой отец». Но его нельзя будет в этом винить, ведь ему просто будет страшно. Как только он увидит этого монстра ненависти, услышит его безумный смех — он отшатнётся в отвращении. Лелуш бы и сам хотел, да только от себя некуда было деваться.       Он будет честен со своим другом, с единственным другом. И непременно потеряет его. В горле скатался ком, и Лелуш бы заплакал, если б ещё оставались слёзы. Потому что он знал, что не вынесет, если Сузаку уйдёт.       Он не должен этого допустить! Нет, он не появится перед другом в таком виде. Скроет то, что случилось, не расскажет о том, как заненавидел того человека до смерти. Это останется его тайной, запертой ото всех. Может, ему самому удастся забыть.       Ничего этого не было, никакой крови.       Ненависти не существует.       Лелуш встал, пошатываясь. В его руках истекала каплями тряпка, бывшая его рубашкой. Одежда принца… которым он больше себя не чувствовал. Не важно, что там считает отец, пусть не лишает его права на престол ради своих жалких политических манипуляций, покуда ему не наскучит. Не важно, потому что Лелуш ви Британния отныне мёртв.       Лелуш бросил тряпку в воду. Она раскрылась белым призрачным цветком и утекла вдаль.

***

      Нужно отвлечься. Сосредоточиться на миссии. Всё просто.       Сначала нужно умыться, потом найти одежду подходящего размера. Где-то рядом Лелуш видел труп школьника. Снять с него одежду, хорошо что голову ему продырявили, когда он лежал этой головой вниз по мшистому склону. Мох напитался кровью, а одежда осталась чистой.       Всё просто.       Теперь найти потерянную сумку. В наступающей темноте видно не слишком хорошо, но с этим можно справится. Придётся вернуться в тот дом. Внутри снова скручивается комок струн тревоги, вдруг кто снова подкараулит? Страшно. Нужно что-то для защиты. Найти нож? Мысль об этом бросает в дрожь. Но так надо.       Ненависти не существует. Кровь на лезвии — чья? Не важно, лишь ещё один труп.       Всё очень, очень просто.       Сумка лежит на прежнем месте. Никого нет. Отлично! Пробраться обратно к мосту, отмыть нож, убедиться, что всё в порядке. Лицо чистое. Перейти на тот берег — и там уже вдоль изгородей до нужного дома.       Да, ничего сложного.       У дома под сенью густых кустов неровно вздрагивает рыжий свет, разгоняет тьму. Лелуш настороженно замирает. Решается и хлопает в ладоши в нужном ритме. Звонкие шлепки несут вопрос. Сузаку отвечает таким же образом:       — Всё хорошо.       Разные сигналы, которые выдумал Лелуш, упрощают жизнь. Можно говорить так, что никто не поймёт.       Сузаку нашёл спички и разжёг костерок. Пахнет чем-то вкусным.

***

      — Эй, тебя долго не было. Что-то случилось? — Сузаку встал и поглядел на друга обеспокоенно. Он чуть щурился от контраста ночной тьмы и огня костра.       — А? Да всё в порядке, — Лелуш выпал из транса. Мир снова обрёл глубину. Начали копиться слёзы, поэтому Лелуш поспешно сел перед костром. Уставился в огонь, чтобы тепло высушило глаза.       Сузаку всучил ему обжигающую кружку с чаем. Пакетик немного надорвался, поэтому в кипятке по кругу плавали чаинки. Горчили на языке, но какая же приятная это была горечь! И влага, всё же выступившая на глазах, была точно вызвана горячим чаем, и ничем больше.       — У тебя новая одежда?       — Да-а… я здорово упал и порвал старую. Вот, пришлось потратить порядочно времени, чтобы найти что-то подходящее, — он слабо улыбнулся. — Я думаю, нам всем стоит подыскать что-то посвежее! Или хотя бы выстирать старое.       Ложь неприятным склизким комом протиснулась в горло и тяжело осела гле-то в желудке. Лелуш не помнил, чтобы его улыбка когда-либо была настолько фальшивой. Ему казалось, что и Сузаку, и слепая Наннали видят его насквозь. И сейчас их лица исказятся ужасом и отвращением.       «Убийца!»       — А ты разве умеешь стирать, нии-сама? — спросила Наннали.       — У меня это очень плохо получается. Я думал, что отмою от грязи мою рубашку, но она только сильнее порвлась, — Лелуш не мог остановить поток вранья и ненавидел себя всё больше. Можно ведь было ограничиться простым «нет»! Но ему казалось, что если он скажет это вслух, то сам поверит, что так и было.       Ненависти не существует. Всё хорошо.       — Потому что нужно использовать мыло! — авторитетно заявил Сузаку. — Ой!       Он держал веточку, на которую неловко насадил сосиску, разодрав ей бок. Теперь в ней зияла розовая рана, истекающая соком над жаром костра.       Лелуш почувствовал, что его опять тошнит.       — Эти сосиски пролежали дня два в отключённом холодильнике. Но я подумал, что если их хорошо прижарить, будет съедобно. Правда… — Сузаку неловко провёл пятернёй по затылку. — Она немного подгорела. Держи, короче.       В руках оказалась веточка, сразу же запачкавшая ладонь чешуйками коры. На другом конце грузом повисла мёртвая сосиска. Почерневшая снизу, как гниющий труп. Лелушу было противно смотреть на неё, но он почему-то не мог отвести глаз.       — Что-то я не голоден.       Сузаку недоверчиво посмотрел на него, будто Лелуш так неудачно пошутил, что его никто не понял.       — Да ладно?       — Ты должен поесть, нии-сама! — запротестовала Наннали. — Ты вчера отдал мне свой хлеб. Теперь твоя очередь кушать!       — Ну-у, если ты просишь, — в этот раз Лелуш улыбнулся уже искренне. И сунул руку в сумку, чтобы достать лапшу и газировку. — Смотрите, что у меня есть для вас!       Сузаку и Наннали пришли в восторг и тут же отвлеклись от сосиски и Лелуша. Это было хорошо. Ему была просто необходима пауза, чтобы заклеить маску, которая пошла трещинами. Он облегчённо позволил выражению отвращения проявиться на лице, и быстро спрятал его.       Лелуша постигло странное ощущение. Будто тут, в тепле, с долгожданной едой в руках, сидит вовсе не он. А он настоящий спрятался и осторожно выглядывает из глаз своего тела.       Наннали положила голову ему на колени, напившись клубничной газировкой.       — Мне нравится текстура твоих новых штанов!       — Мне тоже.       Штаны мёртвого мальчишки и правда были хорошие. Лелуш всё же заставил себя откусить сосиску, пусть в желудке места не было из-за комка лжи.       Теперь всё будет хорошо.       Хотелось смеяться.