Want so BAD

Минхо в театре играет, а Джисон так странно выглядит в полном одиночестве на детском спектакле. Он красивый, красивый, как пиздец, даже с этими двумя слоями театрального грима, с чересчур измазанными белым щеками, потому что под софитами и с приставного бельэтажа видно должно быть, и Джисон любуется, любуется ненароком, хоть и бесчисленное, невероятное количество раз и видел, и слышал, и чувствовал и жесты, и фразу каждую, и голос, боже, этот чертов голос. Джисон видел, и не раз видел и глаза эти сонные, красивые-красивые, и щеки без грамма тонального крема, с полосами поехавшими от подушки на тонкой коже, и руки, тонущие в этом огромном балахоне сценическом. И голос, черт, сколько раз он слышал этот голос, и хриплый-хриплый после спектаклей, и по-вредному недовольный, когда в холодильнике снова какой-то правильный йогурт закончился, и мягкий-мягкий, когда едва слышно, куда-то под кожу в чертово сердце это чертово «чагия». И на стонах срывающийся этот голос слышал, сцеловывал, схватывал, и как же Джисон его голос любит, непостижимо просто. Джисон Минхо любит, всегда, потому что чтобы с первого взгляда, и с головой куда-то. Потому что он вечера от всего освобождает, чтобы сейчас в этом третьем ряду с краю, чтобы взгляды его незаметные теплые выхватывать, и под креслом букет крошечный в сумке прятать, помять боясь, потому что незабудки, любовь искренняя, и навсегда, незабываемо ни на секунду. У Джисона у самого уже в голове каждая строчка, песня, мотив этот детский-детский, а у Минхо на голове корона какая-то, как будто бы грозящая свалиться и укатиться куда-то прямо в партер, и он улыбается так искренне, что смотреть не отрываясь хочется. Джисон дышать боится, чтобы крупицы этого счастья не упустить, потому что Минхо любит это, чтобы в дурацком душном балахоне по сцене расхаживать и в зал улыбаться чересчур ярко, как будто пытаясь заглушить эти ебучие софиты своей улыбкой, самой красивой улыбкой, которую Джисон когда-либо видел. Джисон Минхо в антракте какие-то глупости пишет, хоть и знает, что не ответит, потому что он там где-то себе в лицо вбивает невероятный слой пудры, которым потом смывать заебешься, и меняет этот золотой пылесборник на какой-то белый костюм, потому что сражения с драконами, Джисона, и ведьмы, и все остальное. Джисон Минхо любит, на все эти двести с лишним мест детского театрального зала. Минхо без искусства жить не может, а для Джисона он сам — это искусство, с фразочками этими странными, воплями из-за шерсти на сценических брюках и расписанными под постановки вечерами. Про подкасты по астрофизике, в которых он ни черта не понимает, про целую кучу каких-то правильных лоточков и ножей для каждого вида мяса, про Минхо это. И Джисон так же глупо, так же несуразно смотрелся в самом-самом партере, на том же дурацком третьем ряду, только те же дурацкие четыре года назад, Потому что Минхо тоже какого-то принца играет, которому от принцессы со сковородкой прилетает за какие-то глупости, а Джисон точно так же плывет, не в силах даже оторваться, потому что, черт, любит. У Джисона из прошлого выжженные корни дурацкие и кончики русые смывшиеся, и он чувствует себя несуразно возле этого шедевра с картины этой с идеальными золотыми сечениями, которые с Минхо явно рисовали, придумывали, изображали, и он теряется окончательно, когда слушает этот смех тихий в гримерке, когда помогает осторожно с лица блестки оттирать, потому что представляешь, Джисона, они налили водки в бокалы из-под воды, я чуть не умер. Джисон из настоящего точно так же от Минхо взгляд оторвать не может, потому что не девается никуда это, и смотреть хочется так же, больше, ближе, хоть и знает, что он его руки в своих карманах через каких-то полтора часа прятать будет, по тонким пальцам водя невесомо, и незаметно тепло сцеловывая с губ. Потому что Джисон, наверное, странно и глупо здесь смотрится, в одиночестве что-то про принцев вместе с кучей детей смотря, и занимая собой такие дорогие первые ряды, в сумке пряча билет, заботливо оставленный в кассе, и программку с заветным именем. Потому что это четырнадцатое место, четырнадцатое место в третьем ряду, и это только их что-то, хитрое такое, какое-то даже детское, потому что 14-3, и только они знают, что это означает. Потому что Джисон Минхо любит, улыбку эту его широкую по утрам любит, из-за которой (исключительно из-за нее) Джисон постоянно везде опаздывает, и в волосы пальцами зарываться любит, чтобы тянущую головную боль забирать осторожно, куда-то себе через самые кончики, и аккуратно все эти маски дурацкие по чужому лицу размазывать тоже любит, хоть и не могут они улучшить это совершенство. И все эти песни из детских мюзиклов любит, потому Минхо их поет, поет так же красиво, как и «Belle», и «Dors mon ange», и «Angel of music», и Джисон задыхается точно так же, и неважно, во что он на сцене этой надет. Потому что Минхо нравится, Минхо любит, любит искренне, всем эту любовь пытаясь показать, и он красив одинаково, и с дурацкими синими пятнами на лице, потому что сегодня он Король Клякс, и в этом чертовом белом, с этой медью волос и в этом чертовом «Призраке оперы». Он красивый, потому что восторгом, любовью своей берет, раздает, делится ей неосознанно, какие-то невероятные радиоволны повсюду транслируя, которыми прошивает похлеще, чем всеми альфами и гаммами. И Джисон первым подрывается, чтобы на самых поклонах, чтобы первым эту улыбку в одних только глазах разглядеть, букет голубой протягивая осторожно, едва-едва пальцами соприкасаясь. Потому что Джисон знает, что его маленькие незабудки утонут, утонут за этими корзинами роз и гигантскими пионами, но он знает, знает, что его цветы домой поедут под самым воротом пальто, прямо под сердцем, что Минхо все листки аккуратно пересчитает, потому что его букеты всегда самые-самые, особенные, не те, с которыми фоточки для инстаграма, а которые к сердцу куда-то, пальцы переплетая между стеблей. Потому что в гримерке на столике кольцо лежит, самое-самое ценное, потому что прямо там, здесь, после спектакля про каких-то дурацких вампиров Джисон не смог, не выдержал, и кольцо, и руку, и сердце отдавая, и ладони самые-самые, дрожащие, к груди прижимая, и без остановки, потому что любит-любит-любит, себе хочет, чтобы в сердце улыбку каждую прятать и чтобы оттуда никогда, и тоже тогда какие-то цветы были, потому что Минхо цветы любит, а Джисон его любит. Потому что Минхо сквозь слезы тогда шутит, что ну не мог он, не удержался, не дотерпел один театральный сезон, чтобы красиво было, в золоте под Ромэо, чтобы можно было в ответ и речь красивую, и навсегда, и в сердце. И Джисон знает, знает, что Минхо тоже в самом сердце хранит, и кольцо не снимает никогда почти, и тоже Джисона любит, и за руки держать любит, как кот самый настоящий, и следы на шее оставлять любит, потому что мне можно, ты не раздеваешься на работе, Джисона. И у Джисона всегда-всегда, как в первый раз дыхание перехватывает, когда Минхо его обнимает крепко, в ухо что-то про дурацкие кривые декорации и забытый текст рассказывая, и пыль вся эта театральная на медных волосах остается, которую пальцами аккуратно стереть хочется, но это потом, подождет все. Потому что у Минхо в руках его маленький букет уже чуть-чуть подвядших незабудок, и он Джисона мягко-мягко целует, оставляя на коже этот тянущий грим. Потому что Джисон Минхо любит, любит, невероятно, искусство это дурацкое, а Минхо Джисона любит, пыль зрительного зала с его губ сцеловывая, и Джисон чувствует себя самым-самым, черт возьми, счастливым в этой пропахшей лаковой морилкой гримерке, по тонким-тонким рукам до сих пор от нервов дрожащим водя. Потому что про искусство это все, про настоящее, с подтекстами и символикой этой чувственной. Про них двоих это, с двумя одинаковыми кольцами и букетами незабудок в крошечной темной гримерке.