Мы убили его

— Мы убили его, — ровным тоном сказал Дин. Сэм, так и не опустивший руки с пистолетом, лучше всех на свете знал, какая это была ложь. Они, конечно, даже слишком много всего делали вместе, — Сэм едва удержал себя от того, чтобы расхохотаться, — но Дин бы никогда. Дин бы позволил себя застрелить. А Сэм не смог бы на это просто смотреть — и не стал. Наверное, ему следовало быть в ужасе. Наверное, ему следовало ненавидеть себя и думать, что это сон, кошмар, галлюцинация, а если реальность — то ничто уже никогда не будет прежним. Вместо этого Сэм подумал, что хорошо, что это случилось здесь, в богом забытом городе, где никому не было до них дела, в чьём-то чужом трейлере, где никто не додумался бы их искать, вдали от застройки, почти на опушке, где никто не услышал выстрела, ещё и так близко к кострищу, оставшемуся от последней охоты. — Сначала нужно отнести канистру. — Что? — почти шёпотом переспросил Дин, не оглядываясь. С момента выстрела прошла минута, а он всё ещё смотрел в одну точку на полу, как будто это была его точка опоры, и если бы он отвел взгляд, ноги подвели бы его. — Ты на него?... Правильно, не смотри на него. На меня, если можешь. Сначала нужно отнести канистру с бензином. Чтобы сразу начать жечь. Я сам. Иди в ванную, хорошо? Жди меня там. Умойся. Не смотри в зеркало, пока не умоешься. Дин, — впервые в жизни, наверное, — молча его послушался. Канистра была очень лёгкой. Сэм несколько раз проверил, не пустая ли она, в последний раз так внимательно, что пролившийся бензин облизал ему ботинки. От кострища вернулся бегом; осенний воздух, как и бензин, огладил его маслянистым шёлком. Он успел закрыть телу глаза до того, как Дин вывалился из гроборазмерной душевой. Сэм едва не хихикнул снова — кажется, это единственные гробы, которые им светят — им всем, а человек, подписавший их на это, лежит на полу, неуклюжий и какой-то поломанный, с дырой в черепе. И что самое ужасное, в трейлерах не водится ковров. Хотя может быть, в Импале завалялось какое-то полотно. Что было прекрасно, так это то, что Дину ничего не надо было говорить. Наверное, он читал его мысли — или они срослись настолько, что больше не думали раздельно. Вернувшись с улицы, он нашёл ужасно интересной сентиментальную картинку с Исусом, приклеенную на жвачку к стене, и накинул на тело холщу не глядя. С трудом заворачивая то... того, кто только что был человеком, в ткань, Сэм, наконец, не справился с сыпучим, мелким, как песок, смехом. Всего минут десять назад они с Дином целовались, а теперь перевязывают бечёвкой обмотанные полотном следы грехопадения, внезапно вздувшегося, как злокачественная опухоль. Патрицид, кстати, тоже латинское слово. Римляне, должно быть, знали толк в развлечениях. Тело было тяжелее канистры, даже вдвоем. Сумерки были такие сизые, будто тоже устали нести, и перешёптывались шорохом — вежливо-безразличным, потому что то ли не о них, то ли видели всякое ещё во времена, когда не пала империя, оставившая в наследство имена для первобытных преступлений. Они не почувствовали, как тяжесть покинула руки. Дин долго, но методично возился с зажигалкой, и Сэм заставил себя заговорить. — Он бы убил тебя. Звук его голоса и новый щелчок зажигалки — одинаково бесполезные, но он знает, у каких слов будет достаточно веса. — Он бы выстрелил в меня, если бы не осечка. Лицо Дина прояснилось в свете пламени. — Верю.