For old times' sake

      — Ну же, Деку, давай! По старой дружбе, — Кацуки протягивает жестяную банку с пенящимся и нагло вталкивает в руку. Губы растянуты в привычный оскал, но глаза его не улыбаются. Взгляд остр, следит за каждой эмоцией, залегшей на лице Изуку.       По виску стекает капля холодного пота. Он не должен этого делать. Никогда и ни за что. Но чёртов задрот и его недо-девушка не оставляют выбора.

***

      Изуку смотрит на него, думая что его Каччан не замечает коротких взглядов, брошенных в спину, но он то замечает, он всё замечает. Хочет смотреть в ответ в изумрудные глаза, но тот отводит взгляд, скрывая его за копной непослушных волос.       Кацуки по своему пытается намекнуть Деку о «симпатии», но всё выливается в шутку, ведь «Каччан такой забавный».       Эта фраза бьётся о стены пустого помещения, оседает на корке подсознания Кацуки и всё что остаётся ему — вариться в своём негодовании и приступе ярости. Ведь задрот такой хороший, отзывчивый, приветливый. Всем улыбается, всем отвечает, а Кацуки, блять, у него забавный. Пошёл нахуй. И Очако его тоже.       Будто единственная знает о том, что между мужчинами что-то искрит, как на разгорающемся бенгальском огоньке, который мгновенно тушится в бокале белого игристого в новогоднюю ночь. Очако тушит не начавшийся пожар, не даёт ему разрастись и снести всё на своём пути, оставляя после себя лишь пепел и сладкое удовольствие.       Она материализуется рядом словно по мановению, стоит только Кацуки что-то предпринять. Хватает Деку за руку и уводит, ведь ей так нужна помощь со стопкой учебников. Кацуки может ей помочь, приложить каждый из этих учебников об её смазливое еблишко, но делает одолжение ей, просто провожая взглядом удаляющиеся силуэты.

***

      Теперь, когда они не в стенах злосчастного учреждения, где нет ненужных глаз, где нет Урараки, где только они вдвоем и две банки пива.       Изуку смотрит на жестянку в руках. Напиток в ней холодный, приятно морозящий кожу руки, искрит газами, приятно трещит. Стоит ли отказывать Каччану? Завтра выходной, дома никто не ждёт, можно позволить себе расслабиться, тем более в компании Каччана. Такого потрясающего друга.       Деку кивает, сидящему почему-то крайне близко к нему, Кацуки и ударяет своей банкой о чужую, припадая к ней губами.       Бакуго тоже пьёт, жадно — его глотка пересохла, руки нервно подрагивают, но взгляд не слезает с задрота. С его чёртовых губ, касающихся какой-то жалкой жестянки, вместо того чтобы сминать губы Кацуки. С кадыка, подрагивающего от каждого глотка, к которому хочется припасть губами, а может и зубами, чтобы пометить, оклеймить его.       По хорошему Изуку осушает полбанки пива и, с удовлетворенным вздохом, протирает губы от влаги. Не успевает он словить пальцами каплю, скатившуюся на подбородок, а там на шею, где утопает в воротнике белоснежной рубашки. Возможно останется пятно, думает Кацуки.       — Вкусно, Каччан! Уж не думал, что ты разбираешься в пиве, — хихикает Изуку, сведя брови к переносице, на языке ощущается горечь, но из-за неопытности в алкоголе он быстро отбрасывает эту мысль.       — Конечно, я не только же в истории средних веков разбираюсь, — хмыкает Кацуки, а Изуку заливисто смеётся, оценивая глупую шутку.       — Каччан много в чём хорош, я уверен в этом.       — Правда что ли?       — Мгм..       — Не буду спорить, — хмыкает Кацуки. Взгляд косится на настенные часы. Скоро..       Время тянется как резиновое, растягивается в долгие минуты или часы. Во рту становится сухо, и Изуку, не затыкаясь, тянется к недопитой банке, залпом допивая остатки.       Пиво выветрилось, уже не те ощущения, да и вкус не так ярок с тем, что было до этого. Слабость? Разве она должна быть от одной пол-литровой баночки пива? Она растекается от кончиков пальцев до слипающихся век.       — Что-то, я устал, Каччан, — Изуку поднимается на свои две и пытается сделать шаг в сторону выхода, но падает в разведённые в стороны руки. Носом утыкаясь в чужую грудь и бормочет извинения, но сил отлипнуть не находит, также как и подумать о том, как быстр Кацуки, ну или он слишком нерасторопен.       Веки свинцом наливаются, а ноги становятся ватными, отказывают держать хозяина в вертикальном положении.       — Уу хиляк, с одной банки унесло, — Бакуго легко подхватывает тело на руки, перемещаясь в спальню.       Изуку что-то мычит, но глаза не раскрывает. Мелатонин действует. Это радует, что сказывается на лице Кацуки шальной улыбкой.       Укладывает бездвижное тело на кровать, где его обволакивает нежная ткань постельного белья. Восторг клокочет у самой глотки вырываясь приглушенным стоном.       Кацуки отходит от кровати рассматривая спящего. Красив. Омерзительно красив.       Матрац прогибается и рядом приземляется виновник «торжества». Рука с осторожностью касается кудрей, не заметив реакции на касание, Кацуки смелеет и запускает пальцы в волосы, перебирая те и касаясь кожи головы, массирует. Глаза закатываются от удовольствия, в штанах давно уже тесно и неприятно давит, но этому своё время.       Он спускается ниже, на рубашку, с крайней скрупулёзностью высвобождая каждую пуговку.       Долго, непозволительно долго этого ждал. Лелеял надежду, теплящуюся в груди, но Деку был загадкой, которую ему ещё предстоит разгадать. Может быть сегодня. Сейчас.       Как сладость припасенная на самое вкусное, Кацуки теряется в ощущениях. Трется носом о кожу, втягивая мускусный аромат одеколона. Изуку любит такое — природная свежесть или быть может кора дерева. Неважно.       Запах будоражит, сводит с ума. Член дёргается в штанах, но не время. Он насладится им сполна.       — Сука, — шипит Кацуки и припадает губами к чужим соскам. Крутит языком по ореолу, играет с бусинкой, то кусая, то облизывая её. Рукой помогая с вторым.       Со стороны Изуку ноль реакции и это заводит его помешанный разум. Яички поджимаются, когда нос касается блядской дорожки у самых брюк. Недолго он даёт себе обдумать всё как следует, срывая с тела бельё.       Задротский член кажется красивым даже до эрекции. Аккуратный, помещающийся в ладони, но длинный, блять. Кацуки сдвигает крайнюю плоть, касаясь языком головки. В голос стонет от крышесносных ощущений, а рукой трёт себя через штаны, всхлипывая от нехватки трения.       Он вбирает в себя головку, а свободную руку укладывает на основание члена, начиная надрачивать. На удивление, ему недолго приходится стараться — у Изуку быстро встаёт, представляя себя в полном размере. Им любуются, так забвенно и непозволительно. Изуку личный грех Кацуки и он готов замаливать свои грехи.       Бакуго дрожит, елозит на месте, потираясь членом об матрац. Поздно вспоминает, что смазка лежит в тумбочке, на презервативы уже не хочется тратить время. И так долго терпит.       Он размазывает смазку по всей длине члена, а остатки на пальцах вталкивает себе в анус, протирая гладкие стенки и вход. Каччан подготовился заранее, знал, что не сможет сдержаться и возможно порвал бы себя без предварительной растяжки.       Стенки ануса легко поддаются, принимая в себя сначала головку. Кацуки запрокидывает голову, прикрывая глаза. Насаживается до половины и хрипит.       — Пиздец, как же.. ахуенно..       Руками разводит ягодицы в стороны, стараясь насадиться до конца и когда это у него выходит, он долго и протяжно стонет, совершенно не стесняясь своего похабного высокого голоса. Сначала на пробу елозит вперёд и назад, после чего опираясь руками на чужую грудь, начинает приподнимать бёдра и опускать.       Медленно, но чувственно. Его пробирает до костей и пульс отдаётся шумом в ушах. Так блаженно он никогда себя не чувствовал. Все подстилки, что были до его Изуку не сравнятся с ним. Он самый, он лучший, он всё для Кацуки. Когда-нибудь он это поймёт.       Бёдра ударяются о чужую кожу с бешеной скоростью. Громкие шлепки раздаются по всей квартире, отдаваясь эхом в пустых комнатах, что подстёгивает к большему.       Кацуки припадает к чужим губам. Сминает их, кусает, разводит. Всё же плохо, что задрот в отключке, нет желанного ответа и отдачи.       Хочется поменять позу но нет терпения и сил возиться с телом. Кацуки хватает свой стоящий колом член, пытаясь нагнать ритм и когда это удаётся, зажмурившись обильно кончает. Струя попадает на чужой живот и даже задевает немного шею. Красиво.       Кацуки не сразу слезает с члена, пару раз прыгает на нём и всё же медленно сползает с него, доводя Изуку руками. Тот спускает много и обильно в любезно подставленный ротик Каччана. Он сглатывает и облизывается словно мартовский кот. Изуку вкусный, весь.       Желания убирать бардак и остатки жаркой потасовки нет. Думает, что вздремнуть лучше, чем возиться с этим. А вот разбираться с Изуку будет завтрашний Каччан, это уже будут его проблемы.