Stay gold

      В этой мастерской можно найти всë, что только душе угодно: базовые кисти, краски, карандаши, артбуки популярных франшиз, книги прошлого, да и сегодняшнего века, по медицине и физике, гончарный круг и потрепанную губку рядом, кучу ткани по углам комнаты в коробках, швейную машинку на шкафу, пробковые доски на стенах, увешанные вырезками из журналов, списками покупок в продуктовом и творческом, записки друзей с пар (на отдельной доске прибиты письма семьи), а на, казалось бы, пустых стенах покоятся плакаты с сериалами, фильмами и группами, хотя в комнате обладателя их куда больше, гипсовые головы, маленькие глиняные статуэтки собственной руки и не только, и большая золотая статуя человека в полный рост. Мужчина азиатской наружности, по примерным подсчетам и взглядам преподавателей, умеющих определять возраст за секунды, около 23–25 лет, с отведенным взглядом, полностью обнаженный, с рукой, сжимающей предплечье другой, и опущенными плечами. Кто-то уже говорил ей: «Выпрямись».       Признаться честно, Джисон вообще без понятия, зачем ему этот огромный золотой мужик. В плане, с технической точки зрения он просто стоит, абсолютно не в кассу, отсвечивает свет из окна, занимает в целом добрый кусок пространства, и при всем при этом смущает тех, кто впервые приходит сюда. Хотя, это его мастерская, так что незачем хотеть попасть, а потом хоть чему-то удивляться. А Хану статуя нравится. Красивая. Он смотрит на неë иногда и думает о том, что мог бы сделать сегодня. Потому что по неизвестным причинам его вдохновляет еë нахождение здесь. Он даже рисовал еë множество раз, а его ежегодный рисунок для проверки скилла – буквально она же. Говорят, что все скульпторы учатся, переделывая работы великих скульпторов. Это правда, потому что у Джисона стоит несколько еë копий разных размеров, хоть и не все были удачные, но самые любимые и значимые для него стоят в мастерской.       Еë появление в своей жизни он помнит не особо точно. Вроде, друзья подарили, лет так шесть назад, когда тот только думал о поступлении в свой нынешний вуз. Сейчас он заканчивает первые четыре года учёбы, посвящая свои остатки жизненной энергии приближающейся сессии. Но вечера по привычке проводит в мастерской, занимаясь чем-то, что должно расслабить. Получается скверно, но он старается.       Не маленькое количество бумаги летит в мусорку. Ну заебало, пиздец как, ничего дельного. Скетчи, да, но кривее в этом мире не найдешь, и это удручает. Хан плюхается на кресло, прикрывая глаза и начиная массировать виски. День откровенно отвратительный, у него болит голова, горит дедлайн у самого неприятного препода, к тому же достаточно большой, так еще и ничего не получается в момент, когда даже силы появились.       – Господи, вот дерьмо, блять, — он ногами отталкивается от пола, и кресло влетает спинкой в стол. Голова откидывается назад, а руки обессиленно падают вниз. Джисон возвращает голову в правильное положение и смотрит на статую. Она всë так же стыдливо прячет глаза и сжимает свою же руку.       – Вот тебе не больно так себя сжимать постоянно?       Статуя закономерно молчит, даже не глядя в сторону хозяина мастерской. Джисон встал и подошёл к ней.       – Тебя бы протереть, — Хан рукой проводит по еë плечу, — А то стоишь вся, пылишься, — он отходит на шаг назад и наклоняет голову, окидывая еë взглядом. — Хотя, наверное, к тебе на «он» надо?       Мужчина всë ещë не отвечает. Джисон привык, он и не ждет ответа. В каком-то смысле он так сам с собой говорит, просто хоть не откровенно в пустоту. То же самое, что представлять, что у тебя есть канал на Ютубе. Его нет, а распинаешься так, словно есть аудитория. Вот и здесь то же самое – мужчина его не живой, а с ним говорит так, словно тот сможет попросить использовать «он», а не «она».       – Верно, чего это я.       На этом диалог (если его можно так назвать?) заканчивается. Джисон в последний раз смотрит на статую, проводит рукой по еë твёрдым волосам и уходит из мастерской. Статуя грустно отражает солнечный свет прямо в дверь.       На следующий день особо ничего не меняется, если исключить то, что Джисон поссорился со своей семьёй, причём ещë и с братом. Ну да, это же плохо, когда человек не может приехать в конкретный день на день рождения мамы, потому что у него сессия. Это же он виноват, да и не он говорил им, что в этот период времени он загружен, потому что день сдачи может и меняется, а более глобальные сроки – нет.       Парень влетает в излюбленное место, хоть сейчас и не испытывает прежнего воодушевления. Рюкзак с силой влетает в угол между стеной и столом, Хан падает на кресло, крутится около двух раз вокруг оси и останавливается ногами. Угольные волосы с силой оттягиваются, глаза жмурятся, а зубы сжимаются. Сейчас бы покричать. И что-нибудь разорвать. Или избить кого-то. Но всë, что он может сейчас сделать – это тяжело дышать в одиночестве комнаты, пытаясь задерживать слëзы жмурящимися глазами и постоянным протиранием век, когда они смеют раскрыться. Верьте или нет, а плачет он не часто, хоть и не сдерживает себя. Но здесь прям. Тяжело.       Джисон сгибается почти пополам, ставя локти на колени и держа голову в руках. Слëзы катятся по носу и либо противно остаются на нем, либо падают на пол. Дышать тяжелее, всë сильнее ритмичные вздохи и выдохи прерываются такими неприятными всхлипами и ощущением, что сейчас задохнешься. Даже кашель пару раз проявлялся. Болит спина, руки, глаза и голова. Надоело всë ужасно, но что можно сделать? Ну, собственно, ничего, сессию не пропустить, физику не сломать, а семье не объяснить, что это не он мразь. Хотя, вариант с физикой звучит не так сложно в сравнении с последним.       Джисон утирает нос рукавом толстовки и садится прямо. За тяжёлым вздохом следует размятая шея и взгляд, упирающийся в статую. Он сидит так, что та смотрит прямо на него.       – Осуждающе.       – Вот и что мне делать, не знаешь? Потому что я не знаю, знаю только, что устал, как мразь, и хочу… домой, лол. Как иронично, — Хан улыбается статуе. — Вот знаешь, я столько тебе рассказываю, и мне грустно, что ты мне не ответишь, не респонсишь, так сказать. Мне интересно было бы, плюс ты в курсе всего. Так легче, что ли, — Джисон хмыкает и подходит ближе, привычно закидывая руку на чужое плечо. — Золотой ты мужик, конечно, — он глупо улыбается, — Вот хорошо, что тебя мои друзья отхватили и мне передали, а то кому бы я тут изнывался?       Очередной день заканчивается в мастерской. После разговора с самим собой Хан просто сидел. Слушал музыку, смотрел видео, решал судоку, журнал с которым сохранился с давних времен, но не прикасался к чему-либо, связанным с искусством. Надо отдыхать, а не заставлять себя.       Часам к двум ночи дверь закрывается, а на статую бросается первый на новый день взгляд и благодарный кивок. Прощание совсем как с человеком. Прощание после самого близкого разговора. Хотя, верно говорят, что ближе себя у вас никого нет.       Уснуть около двух идея, конечно, зачетная, но подъем в семь не щадит никого. Если спросить Хана, то он ответит, что зомби-апокалипсис начался, а он – первый зараженный. В один момент даже показалось, что кожа цвета соплей, но это просто так падал свет через светло-зелëные шторы.       Позже, после второй пары, Джисон понял, что кошелька и карты у него с собой нет, зато есть планы на магазины после универа, которые придется отменить. Из приятного так это то, что он не голоден, так как поднял себя раньше, чем хотел после пяти часов сна, и поел. Но сейчас эта радость мало сравнима с разочарованием от содеянного. Не то что сходить домой за деньгами тяжело, но это лишний час туда и полчаса до магазинов, а потом и обратно, так что было принято мужественное решение грустно плестись домой, чтобы там в очередной раз запереться в мастерской.       Шторы на этот раз задернуты, на столе беспорядок прошлого вечера и ночи, а статуя отражает только свет от лампы у потолка. Иногда Джисон завидует тому, как у неë не меняется ничего, она стабильна как камень (он не понимает, какой у неë материал на самом деле), и ничто еë не покалечит, помимо каких-то внешних серьезных воздействий. Он похож на неë, но ему нужны явно менее страшные происшествия, чтобы его выбило из колеи. Например, семья, преподаватели честно говоря, люди в принципе, будущее, смысл жизни, счастье, смерть, время и любовь. Возможно, он зря изучал квантовую физику, но вот мы здесь, а Джисон продолжает водить пальцем по своей царапине на руке, пока погружен в мысли.       В ходе этих мыслей принимается ответственное решение немного освежить комнату. Мусор собирается, книги раскладываются, одежда уносится в стирку, а пол даже протирается от недельного, а то и больше, слоя пыли.       Джисон возвращается в комнату с сухой тряпкой, уже вынеся весь мусор из квартиры. Последние штрихи.       Он подходит к статуе у окна, на которую сейчас светят только уличные фонари. Та никак не реагирует, хоть и светят ей, считай, в лицо. Джисон опускается на колени и наклоняется, чтобы протереть еë основание. Оно достаточно маленькое по всем параметрам, но в сочетании со скульптурой выглядит вполне лаконично. Тряпка в руках проходится по ступням и голеням, поднимается до бедер, быстро раскладывается и, меняя «изнанку» на «внешнюю» сторону, складывается. Джисон протирает еë руки и плечи, проходясь даже в совсем маленьких пространствах, в роде мест между пальцев, которые сжимают одну из рук. Лицо он протирает в разы быстрее, что не удивительно, и гладит статую по голове.       – Вот странно: я как близко не подойду к тебе, так отлипнуть не могу. У тебя прикольное лицо, — Хан проводит пальцем по чужому носу и уже двумя руками притрагивается к векам статуи, как бы протирая глаза.       В голове возникает порыв, которого он не испытывал лет так семь. Когда разные статуйные головы, а-ля для набросков, только появлялись, он в те же секунды находил фото на своём телефоне, где его друзья, да и он сам целуют их. Тема действительно забавная, там нередко были и не безымянные люди. У всех его друзей, даже кто появился только в универе, есть история и прилагаемое фото о том, как те наконец-то кого-то целовали. Всë же не все хранят чьи-то головы из эстетических и шуточных соображений. Но сам Джисон остановил это желание давно и только смеялся, когда кто-то это делал. Привычное и совсем не оригинальное, а смешно как раньше.       Он кладёт ладонь на щеку скульптуры и гладит еë большим пальцем. Он старается смотреть ей в глаза, но та, словно обиделась, не делает того же.       Теплые, сильно сжатые губы аккуратно касаются чужих, тоже поджатых, но намного более гладких. Пальцы в последний раз немного гладят щеку скульптуры, и Хан отстраняется, но руку не убирает. Он страдальчески улыбается.       – М-да.       На его ладонь сверху ложится чужая, обычного цвета, но немного холодная.       Он и мужчина со статуи удивленно смотрят друг на друга.       – Что…       – Пиздец.       Хан не намеренно перебивает человека (человека ли?) и убирает руку.       – Я слышал это слово от вас и ваших друзей, но я не знаю, что это, извините, — бывшая скульптура неловко улыбается, по всей видимости пытаясь разбавить обстановку. Джисон отходит назад, взглядом пройдясь по… кто это.       – Блять, а как… Что это, что происходит? — Хан отходит на пару шагов и в испуге, смешанным с интересом, таращится на мужчину. — Вы типа... Не знаю… из Рима? Вы видели папу римского?       – Что?..       – Я не знаю, извините.       – И я не знаю? — мужчина неопределённо ведёт плечом, сразу после начиная разминаться. — Я так давно не двигался, спасибо вам.       – З-за что?       – Ну, вы освободили меня? Или нечто подобное, я не знаю, как это работает…       – То есть мы оба не в курсе, да… Господь, за что… — Джисон нервно кусает губы и смотрит в пол. — Так, ладно, как вас зовут?       – Минхо. И Минхо.       – Супер, я Хан Джисон.       – Я знаю, я слышал.       – Вы видели всë, что происходило здесь, верно?       – Да. Это было увлекательно, но я мало что понимал… Я давно перестал вливаться…       – Неудивительно… Сколько ж Вам лет?       – Я не… — Минхо глупо улыбается. — Опять не знаю, честно, извините. Но мне было 24. Когда-то. А вам?       – 22. Ну я смотрю, Вы неплохо сохранились, так что будем считать, что вам и есть 24. Боже, какой кошмар, — Джисон садится в кресло, бегая глазами по всему что имеется в комнате, в том числе Минхо. Тот только разминается и хрустит телом на всю комнату. — Так, ладно, давайте, во-первых, на «ты», а во-вторых, оденем вас.       – А… Хорошо, пойдемте. Ой, пойдем, — И обнял себя рукой за талию от нервозности и последовал за младшим, который уже держал дверь, чтобы они вышли.       У Хана квартира двухкомнатная, по сути, но самую большую комнату он завалил всем, чем только можно, и назвал мастерской. В целом, не так плохо, у него остаётся кухня, связанная с гостиной, ванная и собственная спальня, чего ему с головой хватает, живёт-то один.       Мужчины проходят как раз в спальню. Джисон раскрывает шкаф и ищет что-то, что могло бы подойти его «гостю». Тот в свою очередь удивленно озирается на всë, что видит. Судя по всему, для него весь этот мир – в новинку, и честно, Хан боится думать о том, что произошло, поэтому делает вид, что всë… Нормально. Странно, но нормально.       Он протягивает Минхо свою широкую футболку, спортивные штаны и нижнее белье. Пока они остаются в доме, где тепло, им не надо надевать нечто чересчур тёплое, а Джисон пока не планирует его отпускать.       Минхо нервно таращится на непривычную одежду, но затем надевает еë.       – Очень… Странно. Я не носил такого, никогда.       – Оно и понятно. Так, допустим, ты вообще помнишь, когда ты жил? Год, там… Хотя бы…       – Год? Понятия не имею, я даже не могу предположить сколько был заточён.       – Какой кошмар, Боже…       – Почему ты так расстроен?       – Сам подумай: на меня ни с того ни с сего свалился мужик, который всë это время был моей статуей. И теперь мне нужно делать что-то с тобой? — Хан садится на кровать, а И повторяет за ним. — Но раз тебе так непривычна одежда, да и говоришь ты… Будто иначе. Не 10 лет прошло точно.       Джисон тяжело вздыхает, переводя взгляд на Минхо, изучая его. Тот лишь смотрит в ответ, тоже скользя взглядом по парню. Вообще, старший тоже в шоке, мягко говоря. Ему обещали вечное существование в таком виде или смерть рано или поздно, а в итоге он, спустя огромное число лет, сидит в комнате с парнем, о котором знает очень большое ничего.       Страшно. Мир, очевидно, изменился, а никто не предупреждал, что придется стать его частью. Поменялось всë, Минхо уверен, нет причин считать, что многое осталось на прежних местах.       – Я… Я хочу есть, у тебя же есть что-то? — Хан в ту же секунду возвращается из личного астрала, быстро прокручивая в голове что можно предложить.       В конечном итоге, выбор падает на, как надеется Джисон, более привычный для Минхо рис. Он уже был готов, вчера надо было чем-то быстренько желудок забить, так что тот его разогревает в микроволновке, пока И таращится на неë и спрашивает зачем она.       – Ты совсем старик, да?       – Нет! Я просто давно живший молодой.       – Вижу-вижу, не переживай, — по кухне летает неприятный звук работы микроволновки и электрического чайника. — Это чтобы еда теплее была, холодное не так приятно есть иногда. А чайник делает то же самое, только он греет воду, например, для чая.       – Интересно… У меня такого не было. Придется привыкать.       – Успеется, — микроволновка громко пищит, из-за чего старший вздрагивает, сразу поворачиваясь на технику. — Эй, это твой рис теперь тёплый. Она всегда так.       – Страшно.       – Ну, привыкнешь, — тарелка тихо ставится на стол у предполагаемого места Минхо. — Держи. Можешь есть.       Минхо приподнял брови и придвинул тарелку ближе, беря ложку. Вопреки определенным ожиданиям Джисона, И вполне спокойно ест, особо не отвлекаясь на внешние факторы. Сидя рядом, Хан продолжал изучать мужчину взглядом. Если отбрасывать то, что известно о его занятии последние много лет, а именно существование в виде скульптуры, то он вполне обычный человек. Сидит, ест рис, одежда обычная и вполне домашняя. Будто сейчас спросишь, где он учится, а он спокойно расскажет кто он, кто по масти, где родился, почему эта специальность, и так далее. Он красивый и выглядит ухоженно, внешне спокоен и задумчив. Но, честно говоря, Джисон на сто процентов уверен, что внутри этот человек с ума сходит.       – Спроси что-нибудь, тебе же хочется, — Джисон садится на стул с ногами, обнимая себя за колени.       – А какой сейчас год?       – 2023. Сейчас конец декабря.       – Вот оно что... Холодно на улице, значит. Хорошо, что здесь тепло.       – Ты прав. Не любишь холод?       – Честно сказать, ненавижу. Я всегда любил лето, хоть оно и очень жаркое в Корее.       – Могу понять, но мне нравится зима. Красиво.       – Да, но лето лучше, — перед Минхо ставится чашка с чаем. — А это?..       – Чай. Черный.       – О… Хорошо, спасибо.       – На здоровье, — Хан возвращается на место, принимая прежнюю позу.       На кухне они просидели добрые часа два, просто обсуждая эту ситуацию. И сказал, что не хочет говорить о причинах такого… крайне интересного происшествия с ним, но поделился тем, что за время такой «жизни» повидал множество людей, но понять развитие языка и чего-либо ещë – проблема, и он надеется решить еë, раз уж он здесь. Джисон пообещал ему помочь и заодно предоставить жилье и еду, так как ему не совсем трудно, да и куда он денет этого несчастного? По прикидкам, Минхо жил в одном из двух-трех веков до двадцатого, поэтому первым делом они обсудили нынешние актуальные для них политики и прочие моменты, дабы тот вообще понимал кто и где, и, как и что можно, да и нельзя. Тот отнёсся с лёгким удивлением к тому, что Южная Корея сейчас вполне себе свободная страна, не без изъянов, но явно лучше того, что было. Минхо отметил, что сейчашняя еда и одежда ему нравится даже больше, а ещë он восхищён видами из окна и тому, как высоко он сам сейчас находится, хотя это всего лишь десятый этаж дома.       Также они обсудили то, что пока тот немного не свыкнется хотя бы с жизнью в доме, ему не стоит его покидать, а если и делать это, то с Джисоном. Никто из них даже предположить не может, как именно И себя поведет, следовательно, его пока лучше не отпускать. Тот на это лишь понимающе и согласно кивает, коротко хмыкая.       На первый день обсуждения окончились, так что Джисон отправил Минхо мыться, в этом время застилая чужую постель. Они распрощались около двенадцати ночи. Хан попросил в случае чего будить его, сразу уверяя, что это не будет проблемой.       И возможно, к своему лёгкому удивлению, на утро Джисон обнаруживает мужчину за кухонным столом со стаканом воды в руках, что-то чиркающим на пустом листке бумаги. Когда младший подошёл ближе, уже откровенно пялясь, на него даже не посмотрели. Судя по всему, И рисовал цветы, черточки и что-то, что он скрыл за кругами и кривыми линиями с явно сильным нажимом.       – Ты чего здесь?       – Встал и решил подождать.       Джисон кивает на лист:       – Красиво. Что ты хочешь поесть?       – Не знаю. Я не привык выбирать как-то…       – Ну, могу риса с чем-нибудь, яйцо сварить? Ха-ха. Могу дать что-то, что готовить не надо.       – Это трудно, выбери сам, — Минхо мотнул головой. — И сделай чай. Пожалуйста.       – Принял, сейчас будет.       Джисон совсем иначе представлял жизнь даже с обычными людьми, а тут фиг знает сколько вековой старик, а живется будто… Даже сравнить сложно.       Они делят квартиру уже шесть месяцев. За это время Минхо стал лучше владеть языком, вплоть до понимания сленга и совсем не официального стиля, начал танцевать, а ещë они собираются разобраться с его документами, наверно даже отправить на обучение в перспективе, лишним не будет. Джисон, в свою очередь, закончил четвёртый курс и перешёл на пятый.       Как казалось на первый взгляд, Минхо достаточно скромный и застенчивый, немного отстраненный и спокойный. Но на деле он та ещё заноза, хоть это и не усложняет жизнь с ним, Джисон всë равно считает его таковым и любит припомнить это. И ужасно нетерпелив местами, громкий и вредный, а ещë тактильный, что особых удобств не прибавляет, когда Хан занят работой, а старший лезет к нему лишь бы бесить и трогать. Комбо, да ещë какое.       В одежде Минхо предпочитает что-то в стиле кэжуал, хотя часто миксует с другими стилями, по итогу выдавая нечто, что Хан готов хвалить долго. Видимо, сегодняшняя одежда ему действительно понравилась.       Одна из вещей, не позволяющая им без происшествий уживаться, это любовь мужчины к острому. Младший острое отрицает как явление, потому весь дом заставлен чем угодно, только не острым. В свою очередь Минхо является всеядным, но с пристрастием к острому, потому вечно выпрашивает в магазинах хоть что-нибудь подобного рода. Джисон лишь вздыхает, понимая, что не может ему отказывать только из вредности, да и предъявить за то, что тот висит у него на шее, тоже не может. Замкнутый круг острого. В конечном итоге, это поднимает Минхо настроение, даже если оно и так было на высоте. Жизнь лучше, когда есть еда.       Сегодня пятница, а ещë не только последний день рабочей части недели, но и последний учебный день этого семестра. У Джисона приподнятое настроение. Наконец-то его ждет отдых. Перебегая через пешеходный переход, он думает о том, как они с Минхо сделают ужин и будут что-то смотреть, так сказать, отмечая конец учёбы Хана. Минхо до этого нет дела, но ему всë равно нечем заняться. Они возьмут газировки, какие-нибудь снеки и будут полчаса выбирать фильм, сериал, а может видео на Ютубе. Во всяком случае, в итоге они скорее всего забудут об этом, и будут говорить о своём. Тоже вариант, честно говоря.       Говорить с Минхо хорошо. У него остались некоторые воспоминания о своём прошлом, которыми он с удовольствием делится. Тогдашнее устройство всего, быт, семья. У И было две сестры и один брат, все младшие, родители и бабушка с дедушкой по маминой линии. Все его воспоминания о них сопровождались искренним теплом. Глядя на то, что было, глазами «современного человека» он совершенно уверенно заявляет, что никогда не хотел стать именно таким родителем, но отмечает, что, будь они современной семьёй, всë было бы иначе.       Джисон прожимает нужные кнопки для кода и заходит внутрь, сопровождаемый писком. Свет горит в гостиной и кухне, мастерская и личная комната младшего закрыты. Он снимает обувь, сразу ставя еë на этажерку, и, не снимая куртку, проходит на кухню. Там за столом сидит Минхо, снова рисующий что-то.       – Привет, — Джисон подходит и заглядывает мужчине в глаза.       – Привет, — тот в свою очередь слабо улыбается, отрываясь от рисунка.       – Как дела?       – Хорошо.       – Это хорошо, — Джисон кивает и уходит в коридор, продолжая оттуда же. — Что будем есть и смотреть? Или опять выбор на мне?       – На тебе, на тебе. Я вообще без сил, знаешь. И без идей, — он положил руки на стол, а на них голову.       – Да? А чего так?       – Да не знаю, просто. Как вот вечер наступил сразу прям… не особо.       – Грустишь?       – Типа?       – Понял, — Джисон вернулся из недр квартиры уже переодетый и с вымытыми руками. — А из-за чего?       – Да так…       – Семья?       – Семья.       Хан на это лишь провёл рукой по чужому плечу, как бы поддерживая. После этого он удалился в комнату. Минхо как-то и не обратил внимания. Продолжил сидеть за столом, пряча лицо в руках, практически сопя. Ну, в итоге-то он не уснул, но связь с реальностью тихонько исчезала. Он и не заметил, как Джисон вернулся, ища что-то в холодильнике, а после того, как закрыл его, сразу начал топорщить И за плечо.       – Что такое?       – Идем. Пошли за мной.       Минхо вопросительно взглянул на брюнета, на что тот мягко улыбнулся. В итоге, старший натянул на себя обувь и пошел за Джисоном, который повёл их не вниз дома, а наверх. Они вышли на крышу.       Признаться честно, здесь красиво. Очень. Так уж вышло, что с одной из сторон открывается не вид на городские джунгли, а на реку Хан. И закат. Красивущий оранжевый закат.       – Боготворно, — Минхо прыснул в руку.       – Прости, что?       – Боготворно.       – Господи, лучше молчи.       – Да что?! — Джисон тихо засмеялся.       – Да то. Не говори смешные слова невпопад!       И замолчали. Они пялились вдаль так, словно ничего в мире интереснее не было. Быть честным, Минхо никогда не видел такого заката. Он редко выходил на улицу в принципе, а про крышу даже не знал. Минхо был домоседом по натуре, и хоть изначально внешний мир был интереснее всего, в последствии он насмотрелся на Сеул и закрылся в доме, за единственными исключениями в лице хозяина квартиры, звавшего его гулять или в магазин. Поэтому эта разлитая по небу апельсиновая пенка завораживает только так. Взгляд скачет с одного облака на другое. Они разные, даже по цветам, но этим и притягательны.       – Почему ты был скульптурой всë это время?       Это неожиданно, вернее сказать, ебать как неожиданно.       – За время, что я провёл здесь, я узнал про большое количество сказок, и короче тут то же самое. Меня буквально прокляли.       – За что?       – За всë хорошее, — Минхо оторвался от облаков и взглянул на Джисона. — Я просто нарушил парочку законов? Правил? Я не знаю, как правильно. Суть в том, что всем это не понравилось, и меня… ну, ты сам понял.       – Подожди, магия реальна?       – Видимо? Для нас это тоже было загадкой, да и осталось, как я посмотрю. Но я попал в число избранных, — И снова складывает свою голову поверх рук на перилах и подмигивает Джисону.       – Особенный ты мой.       – Да, я такой, — и снова он так глупо улыбается.       Джисону за эти полгода так осточертело забывать, что он материален и жив при виде этой улыбки. Она глупая, искренняя, грустная – не важно. Джисон чувствует больше чувств, чем когда-либо ещё. Казалось бы, он только что узнал, что магия существует, при чем в таком вроде бы типичном понимании этого. Так почему он уже забыл об этом и молча глазеет на И в ответ? Почему стоит и ничего больше не думает? Этот мужчина – самое не родное, что могло появиться в его жизни. Так почему они живут вместе, почему вместе смотрят на закат, почему Джисон доверяет ему секреты, почему готовит ему, почему готов помочь с чем угодно? Почему Джисон любит его больше, чем кого-либо ещё? Почему прямо сейчас Джисон не отворачивается на закат, а спрашивает:       – Почему ты грустил? Ты скучаешь по семье?       – Да. Мне не то, что всё, не смириться, просто я же буквально потерял их. Да, я давно не помню лица отца, а имя брата первого покинуло меня уже как месяц. Но скучаю. Точнее иногда думаю и грущу. Знаешь, я давно не плачу, да и отхожу видимо быстро. Но опять же, скучаю.       – Отстой, чувак. Но понимаю это. Я месяц как со старшим не контактирую. Вроде ничего такого, но он будто умер.       – Серьезно? C Санджуном и не контачишь? А почему мне не сказал?       – Не хотел беспокоить, да и сам разобраться хотел.       – Отстой, чувак. Напиши ему.       – Зачем? Он точно счастлив там, я уверен.       – Почему? Он же твой брат, ты что. Напиши потом. Ссоры — это мило, но не прекращать же общаться из-за этого, — Минхо закидывает руку на дальнее плечо Джисона и придвигается ближе.       Они снова молчат. Но на этот раз, несмотря на буквально палящее сверху солнце, стало теплее. Джисон жмется ближе, вздыхая.       – Я тут понял. Ты никогда не танцевал при мне.       – И что?       – И то. Пошли.       Хан выпутывается из рук И, подходя к рюкзаку, который взял с собой, и достает оттуда колонку. Старший озадаченно смотрит на это действие. Он примерно понимает, во что неосознанно ввязался ещё полгода назад, потянувшись к лицу младшего, но тогда-то не знал! В свою очередь этот парень сейчас ритмично двигает бедрами, подключаясь к телефону, сразу находя нужную песню.       – Слышишь меня? Хочу наш парный фристайл под это. Прямо сейчас.       Как мило. Фристайл. Парный. Под “move” brb. И как это вообще понимать?       – И как это вообще понимать? Ты хоть представляешь, как это будет выглядеть?       – Отвратно. В этом смысл. “Just move, babу”? Или как там, — Хан смеется и пытается словить ритм, что в целом выходит быстро.       Как описать стиль его движений? Минхо не знает. Вообще, он танцует будто облегченную или более плавную версию хип-хопа. Хотя местами больше похоже на типичную хореографию герл-групп. Его действия хоть и резки в конце, но это вполне объяснимо тем, как звучит песня. Местами повторяются одни и те же движения, или двигается лишь одна часть тела, пока другая просто застыла в одном положении. Он такой странный. И ничего он не знает о танцах. А этот момент, когда он делает пистолет из пальцев и наводит его на Минхо. Зачем? Почему? Он реально ведет себя, как участница женской группы.       Но у этого такая атмосфера. Минхо переписал бы на него имущество, если бы оно было. За ним хочется следовать, наблюдать, быть ближе. Хочется быть таким же ярким и уверенным. Объективно, Хан умеет всё, но над танцами надо работать. Но он так хорош. Он такой открытый, а его движения, глаза, да и слова влекут за ним. Он приглашает, приглашает только И. Похож ли он на сирену? Блять, да. Хочется ли совершить популярную у моряков ошибку? Дайте два. Минхо видимо упал окончательно, возможно даже реально. Он вполне готов повторять это вечно. Пережить сегодняшний вечер раз за разом, лишь бы увидеть Хана таким – звучит как идея на десять из десяти.       Минхо пропустил первый припев, пока находился в мыслях и легком шоке от происходящего. Сразу с его конца он втягивается и повторяет некоторые движения Джисона, использованные тем во время первого куплета. Успел что-то рассмотреть, помимо улыбки и горящих глаз. Быстро улавливается настроение песни, её бит, и мужчина понимает, как надо двигаться. Если оценивать танец младшего с этой стороны, то он действительно хорош, он чувствует. Частое повторение движений и их буквальная односторонность становятся ничем, когда понимаешь как Хан хорошо цепляется за её атмосферу. Неумелость идеально прячется за харизмой.       Он – одно целое с песней, а навыки не имеют смысла, кроме холодного эстетичного. Картинная выточенная красота – мусор рядом с реальными эмоциями. И танцует красиво, практически идеально, но он продолжает вливать в это эмоции. Поэтому его абсолютно точные движения не пытаются перекрыть некое отсутствие эмоций. Они сотрудничают. Об этом ли говорили преподаватели?       Что даже удивительно, на втором припеве Джисон повторяет движения из первого, которые Минхо немного запомнил, чем значительно облегчает тому задачу по поимке чего-то общего, чтобы хоть как объединить этот хаос. Они славливают эту волну, в один момент двигаясь идентично. Смотрят друг другу в глаза, руки одновременно оказываются у груди, а плечи начинают поочередно двигаться назад. Противоположные руки тянутся друг к другу, а сами партнеры отдаляются. Взгляды полны задора, счастья и любви. Выглядит так, словно они готовы провести на этой крыше, в эту самую секунду, под эту же песню вечность. Минхо примерно представляет, что такое вечность. Он готов. Он не будет одинок уж точно.       Песня заканчивается. Они пытаются отдышаться.       – Это...       – Да. Да. Спасибо, — Хан подходит ближе, приобнимая Минхо за плечи.       – Ты... Ты такой красивый! И такой эмоциональный и харизматичный. Я будто увидел нечто светлое, что мир не видел, солнце несравнимо. Я будто снова влюбился.       – Снова?       – Снова. Ты не понимаешь, как именно ты выглядишь. Думай что угодно про “отвратно”, “не отвратно”, но ты даже без навыков делаешь всё лучше других. Я впервые вижу такого человека, как ты. Такой эмоциональный, умный, заботливый, талантливый. Чёрт, ты такой уникальный, тебя продать за миллиард долларов стыдно, потому что надо больше, — у Минхо лицо сияло пока он говорил это, а Хан стоял не двигаясь, просто не мог. - Ты слышишь меня? Ты уникальный, самый лучший. Я ещё давно хотел это сказать и еще дольше вообще думал об этом. Ещё когда я только появился у тебя, я видел, какой ты старательный и как много ты можешь. Что там говорят другие, твои родители, ты сам – это вообще не важно. Важно то, что ты ахуенный, понимаешь?       Хан не совсем понимал, но это скорее относилось к тому, почему эти слова так тронули, почему он покраснел, почему он в итоге поцеловал Минхо. Почему. Ну, быть честным, Джисон правда не знает. Наверно, никогда не узнает. Даже спустя месяц, когда они с И займутся оформлением его документов, даже через год, когда они заведут разом троих котов и будут звать их своими детьми, даже через 4 года, когда они закончат документную волокиту, и Хан сам же сделает предложение. Он никогда не поймет, не узнает, но он принял ещё в день их первого поцелуя.