Сладкая

      Пугод смотрит на Модди, как на неотёсанную грубиянку из какой-то будто бы деревни, потому что ей искренне непонятно, как в ее обществе, где до этого водился один только человек — подруга — Жираф, которая, к слову, вполне себе отличалась отменными манерами и вкусом стиля, вдруг появляется вот такая вот особа, которая не может надеть что-то более красивое, чем дурацкая старая рубашка в клетку. Пугоду ее общество не сильно нравилось, что она скрывала, все еще приветливо здороваясь, когда все же приходилось это делать, ибо Жираф, кажется, общалась с ней так охотно, будто были они знакомы давно. А знакомы были давно — Пугод об этом узнает позже, хоть и погоды ей это не делало. Оставалось только натягивать на лицо улыбку и мило беседовать с Модди о всяких глупостях, когда они оставались без компании Жирафа — она такие моменты ненавидела, ибо общение ей давалось тяжело из-за природного смущения, стеснения и общей неловкости. Модди же общалась с ней тепло, даже как будто с удовольствием, вероятно рассчитывая на какую-то дружбу. До тех пор, пока Пугод в лоб не прилетел совершенно откровенный вопрос, весьма и весьма неуместный для их нынешних отношений?       — Ты лесбиянка?       Что прости?       Пугод хмурится, смотря на спокойное лицо Модди, которая, казалось, вообще не выражала никаких эмоций, и такой вопрос абсолютно нормален и обычен. И плевать вообще, что они не знакомы и двух недель.       К слову, Пугод на вопрос не отвечает, только презрительно фыркает, не успев придумать достаточно язвительный ответ, а потом к ним подходит Жираф, с ходу вкидывая какую-то рандомную тему для разговора. Модди с ней общается как ни в чем не бывало, иногда, однако же, кидая на Пугода такие многозначные взгляды, что Пугоду искренне становится неуютно.       Честно, Пугод не уверена в своей ориентации, не считая, что ей может кто-то нравится. Возможно, она не против встречаться с мужчинами, ей, по крайне мере, нравилось гетеро-порно, и не против встречаться с женщинами, потому что женщины, в целом, были красивы и очень даже соблазнительны.       Но Пугоду точно не нравилась Модди, и такой вопрос от нее сейчас вызывал даже какое-то отвращение. А потом. А потом она начала обращать на Модди больше внимания, и что-то совершенно точно пошло не так.       Сначала она ловит себя на мысли, что рассматривает чужую грудь — у Модди она очень пышная, красивая (она порой не надевала лифчик, и Пугода это так злило, ибо взгляд улавливал очертания сосков даже через одежду). У Модди, в целом, крупная фигура, крупнее, чем у нее, почти по-мужски грубая, и стоит ей коротко остричь волосы — сейчас у нее каре, которое никогда не лежало как надо, ибо непослушные кудрявые волосы абсолютно не поддавались никаким укладкам — она точно станет похожа на парня, правда, роста низкого — Пугоду такие не нравились, ибо сама она была достаточно высокая, предпочитая еще и носить каблуки.       А ещё у Модди грубые руки. Пугод это замечает, ненароком, рассматривая из-под густых ресниц. Ногти короткие, остриженные, а пальцы не сильно длинные, но крупные, с мозолями, что Пугод по-нарциссически гордится своими, от природы, длинными, рассматривая маникюр с таким неприкрытым удовольствием.       С таким же, каким сейчас она смотрит на Модди, пока в голову лезут совершенно ужасные мысли. Пугод честно не думает о том, как ее зажимают у стены и стягивают белье вниз, чтобы качественно трахнуть пальцами, совершенно точно не думает, но ее, блять, выдают глаза, потому что Модди, будь она проклята, спрашивает в своей откровенной манере:       — Фантазируешь?       И Пугоду приходится встрепенуться от своего залипания и выдать скомканное, неуверенное «нет». Конечно ей не верят, потому что на чужих губах ухмылка. И, блять, как же Пугод хочет, чтобы эти губы расцеловали каждый сантиметр ее тела.       Говорят, если ты о чем-то думаешь — это обязательно сбудется.       И когда ее, выпившую, вдруг заводят в кабинку туалета шумного клуба, куда их позвала Жираф, она не может, черт возьми, поверить, что Модди, оттянув ворот ее рубашки, действительно целует. Целует так горячо, влажно и жадно, что у Пугода по телу идут мурашки, и она может только откидывать шею назад, поддаваясь чужому упрямому напору. Модди держит ее за талию, так хорошо, ибо ее ладони крупные, а хватка достаточно сильная, не по-женски, параллельно кусая тонкую, до этого чистую шею. У нее помада, легкий бледный цвет, едва размазывается, и выдыхает она тяжело, когда отстраняется, чтобы расстегнуть рубашку Пугода до конца. Пугод хочет ударить ее по рукам, но не находит в себе сил, чувствуя, что желание быть качественно оттраханной куда сильнее ее гордости. И Модди расстегивает пуговицы дрожащими пальцами, едва не отрывая несчастные. И, справившись, целует ниже, проходясь губами рядом с кромкой лифчика. Она тянет рубашку, чтобы оголить плечи, и целует, целует, целует. Лезет пальцами под верхнюю часть белья, и руки касаются сосков так желанно для Пугода, что она вздрагивает, сжимает ноги, чувствуя, как жарко становится в трусах и как хочется коснуться себя самой.       Модди проводит носом по коже, вдыхает чужие духи, и на выдохе шепчет, обдавая запахом перегара:       — Ты такая сладкая.       Пугод млеет. Она слишком слаба перед такими прозвищами, но, вместо чего-то внятного, она лопочет:       — А ты слишком тянешь.       И на губах Модди ухмылка. Она произносит совершенно провокационно:       — Хочешь по-быстрее?       Пугод не успевает даже ответить, как ее берут и разворачивают спиной к себе за плечи, что она неловко покачивается на своих шпильках.       Руки снова на бедрах, и теперь они настойчиво тянут узкий подол платья вверх. У Пугода краснеют уши, когда подол оказывается полностью задран, а она остаётся в одном только белье, которое, блядская Модди, стягивать не спешит, вместо этого двигая девушку за худые бедра ближе к себе. И ее горячее дыхание над ухом:       — Тебе так нравится больше, котенок?       Пугод задыхается.       — Я не, — чужая рука вдруг оказывается сначала на шее, ведет пальцами по коже так легко, до края кружевного лифа, а потом вдруг забирается под него, очерчивая круг вокруг соска, — я не котенок.       Снова усмешка.       — Как скажешь, сучка.       Пугоду теперь точно слишком жарко.       Сосок обхватывают, и она делает громкий вздох, припадая спиной к чужой груди. Модди сжимает его так сильно, прокручивает, чуть тянет, и Пугод млеет от такой секундной грубости. Сердце заходится в бешеном ритме. Снова чувствует дыхание на шее, и как вторая рука Модди ползет по оголенному бедру, очерчивая линию вдоль белья. И Пугод вся дрожит от предвкушения, в голове уже умоляя быть девушку быстрее.       — Пожалуйста, — выдыхает она, когда пальцы проходятся совсем рядом с промежностью, — ты можешь быть чуть быстрее, пожалуйста..       — Ты настолько нетерпелива? — сука, дразнит, и Пугод клацает зубами.       — Блять... — на выдохе.       Модди кладет руку ей между ног, прямо поверх белья, чуть давит, трет, и Пугод не может стоять ровно дальше.       — Такая мокрая уже, — отмечает, и щеки у Пугода заливаются настолько алым от испытываемого одновременно стыда и возбуждения.       Указательный и средний пальцы слегка надавливают, где располагался вход, и Модди, черт, так ее мучает. Давит, невыносимо, снова чуть трет, и Пугод хнычет, вцепляется в чужую руку, но безуспешно, девушка двигает ей так, как захочется.       — Пожалуйста, — снова шепчет Пугод, слыша за спиной чужое излюбленное «ва-а-ау», а потом:       — Пожалуйста что?       Одна рука сжимает ее грудь ненавязчиво — она так идеально помещалась в ладонь, — а вторая вдруг вновь ползет выше, и Пугод натурально хнычет, как маленький ребенок, у которого забрали игрушку.       — Сделай уже что-нибудь...       И Модди, о боги, наконец что-то делает. Рука, до этого лежащая под лифчиком, перемещается на талию, обхватывает, прижимая к себе, чтобы удержать, а вторая цепляется за резинку белья, чтобы стянуть его вниз, до колен, и Пугоду так стыдно, она чувствует собственную смазку, теперь стекающую по внутренней стороне бедра. Модди на это облизывается — Пугод слышит, а потом указательный палец, без лишних прелюдий, скользит между губ, задевая клитор.       И Пугод впервые стонет, нетерпеливо, а ноги в действительности подкашиваются. Пугод так благодарна, что ее держат, иначе она свалится, продолжись это еще хотя бы минуту.       — Раздвинь ноги, — шепот, приказным тоном, и Пугод думает, что еще могла бы ей приказать Модди.       И она раздвигает, едва ли стоя на своих треклятых туфлях на шпильке. Палец скользит ниже, собирая естественную смазку, а потом снова вверх, задевая чувствительную точку. Пугод вздрагивает и, рефлекторно, расставляет ноги еще шире, немо прося, подставляясь. Модди намеки считывает, и два мокрых пальца останавливаются у входа, кружат вокруг пару секунд, а потом один погружается на пробу, двигается, не встречая сопротивления, и Модди добавляет второй, вставляя их так аккуратно, полюбовно, наблюдая за реакцией партнерши. Пугод в руку на талии вцепляется длинными ровными ногтями, едва не зажимая вторую руку между своих ног бедрами.       — Не зажимайся, — ласковый шепот, и Пугод выдыхает.       Пальцы двигаются чуть глубже, сгибаются, надавливают на стеночки, выходят, чтобы подразнить, а после снова двинуться внутрь.       Пугод откидывает голову назад, чувствуя методичные толчки пальцев внутри. Она, блять, так сейчас рада, что у чертовой Модди грубые, толстые пальцы, потому что она искренне кайфует с них.       Она вздыхает, приглушённо стонет, когда пальцы входят полностью, а потом выходят. Чувствует поцелуй в шею, и почти падает, съезжает на пол если бы не рука, удерживающая ее на месте.       Модди хмыкает, убирает руку, пальцы которой теперь испачаны в смазке. Обхватывает партнёршу поудобнее, и пальцы вновь скользят между губ, надавливая на клитор, сейчас настолько чувствительный, что Пугод в нетерпении выгибается и, сквозь собственное сбитое дыхание, шепчет:       — Еще, пожалуйста.       И пальцы давят массирующими движениями, стимулируют, посылая такие волны удовольствия по телу, что Пугод жмурится, а все тело ломает.       — Ты такая шлюшка, Пугод, — шепчет Модди на ухо, и Пугод чувствует, как отзываются в ней чужие слова.       Модди это замечает и потому, замедлив движения и так несильные, продолжает:       — Маленькая шлюшка.       Пугод всхлипывает. Ей невыносимо нужно почувствовать еще. Больше. Сильнее.       — Маленькая, грязная шлюшка.       Блядство. У нее вновь течет между ног, и сердце бьется так бешено. Она подмахивает бедрами, чтобы почувствовать прикосновение. И слышит этот дурацкий смешок.       А потом сама хочет опустить руку, чтобы обласкать себя, но получает легкий удар-шлепок. Модди кладет руку вновь на место, правда, вовсе ей не двигая.       — Блять, блять, — Пугод поднимает ногу в нетерпении, хочет сжать бедра, зажимая Модди между них, но Модди кладет между ее губ два пальца и двигает вверх-вниз, вверх-вниз, надрачивая так, что Пугод дрожит, дрожит, чувствуя предоргазменную негу.       А потом, когда оргазм вот-вот подступит, Модди снова останавливается.       — Попроси.       Приказ. И Пугод, едва не взвизгивая, задыхаясь, выдает:       — Умоляю, пожалуйста, дай мне кончить, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.       — Какая же ты, Пугод... — замечает Модди и давит пальцами на клитор так хорошо, что у Пугода в глазах собираются слезы, и она выдает, совершенно в бреду:       — Да, я шлюха... да я, — голос дрожит от накрывающего оргазма, и ребра ломаются от сердцебиения.       Ее, вдруг ослабевшую, благословенно опускают на пол, давая отдышаться после оргазма, но она все еще трясется, так лихорадочно, не видя перед собой ничего, кроме звезд в глазах.