тайм-аут

он всегда был на шаг впереди. человек-нейросеть, неугомонная рабочая сила, вечно шумящие шестерёнки в мозгу. ни минуты на отдых. "нам необходимо твоё присутствие на благотворительном сборе ресурсов", "ты нужен нам для оформления общественных ферм", "на носу праздники, мы не можем оставить людей без фестиваля". без него всё словно карточный домик рушится, потому что за ним люди идут, его люди слушают, и любое неверное слово, шаг не туда, и что-то пошатнётся там, где меньше всего ждешь. на плечах пугода сотни человек, рабочих рук, готовых делать неимоверные вещи, только дай им волю и укажи где и что возводить. его власть повсюду корнями разрослась, побеги в лице помощников взрастила. у стен есть уши, глаза, не видит он – видят те, кто от его имени работает. большой брат не спит никогда, бдит не переставая. работа-работа-работа, ни минуты на отдых, дела сразу и повсюду, общественные и личные грузом проблем оседают и копятся-копятся, в веренице мыслей затаиваются тяжёлые, тревожные, мешающие спать по ночам и дышать ровно. но пугод на себе несёт слишком много, чтобы дать слабину. люди шутят, видят в нём робота, и сам он мечтает о механическом, бесчувственном теле, потому что человеческая слабость его сдерживает, не позволяет проникнуть во всё, быть всем, стать единым с мировой сетью и знать всё на свете, не обременяясь тяготами человеческого существования: без страха оступиться, переживаний перед большой ответственностью, банальной физической усталостью. пугод изо дня в день справляется с беспокойствами. думает о них, недостатки себя как живого существа принимает и внимание этому уделять не забывает, но как бы хорошо человек ни спал, как бы правильно не питался, не способен он двадцать четыре на семь работать, игнорировать потребность в отдыхе, о которой пугод никогда не забывает но в забитом расписании выделяет лишь редкие минуты, находя для себя сотню тысяч занятий, даже когда от массы людей, сидящих под его окнами, отдыхает. у него дела не только управленческие, он не только там нужен и не только на своей земле ему есть чем заняться, потому что амбиций у юноши невероятное множество и реализовывает он их везде, где ступает нога. поэтому одни чертежи по пятницам закономерно меняются другими, едва пыльными, стареющими. и там тоже ему преуспеть по личным меркам необходимо: в краткие сроки сделать как можно больше. что модди, что жираф сами редкие гости в обители, но у них, конечно, нет такого же стремления выше головы прыгнуть. они смотрят и затылки чешут, но помогают, когда в их сторону с грохотом приземляются пустые шалкера. делят работу на троих и терпят пугода, которому нужно как можно больше успеть, потому что он уже привык к колоссальной скорости работы там, где работают одновременно десятки специально для этого взятых людей. ему ведь и слова лишнего не скажи – заведётся, вспыхнет, потому что они ленятся, а он работает больше их всех вместе взятых, хотя его об этом, кажется, просил один лишь его внутренний голос. чтобы ранним утром, пока еще даже светать не начало, вновь оставить холодный дом, нежилой еще и оттого, что несуразно огромный, и на искусственных крыльях пропасть туда, где рутина снова захлестнёт с головой. в таком режиме не замечается, что на недомогания организма невольно злость в душе тихо клокочет, а очевидные сигналы уже игнорируются. потому что там надо успеть, тут доделать, а здесь уже сроки горят совсем. не до отдыха. и приятели пугодовы видят, как он теряется, как заплетается язык и сипнет голос, некоторые вещи по куче раз вылетают из головы. только круги под глазами на осунувшемся лице под полями шляпы не видно. аппетит то пропадает, то наоборот сильнее обычного, голова после длительных полётов кружится уже, но на передышку времени всё еще нет. и неравнодушные бы рады сделать что-то, но сами загружены, да и разве объяснишь ему что? упёртый ведь. и пока там, где бесконечно кипит жизнь, на такое глаза уже закрыли, привыкнув, в тихой гавани, где жизнь течёт размеренно и никто никуда не спешит, модди не может не видеть, как что-то внутри его близкого друга рушится. он знает, что знает об этом и пугод, и что ничего не делает то ли осознанно, то ли потому что привык не обращать внимания. ни один вариант его не устраивает. уговорить пугода притормозить неимоверно сложно, но временное отсутствие жирафа по сугубо личным причинам только на руку играет, потому что пока пугод позволяет себе на это бухтеть и вместо надзирательской пирамиды копаться среди давно забытых чертежей очередной башни в его собственном "доме", модди может наконец прикрыть сундук уверенно, быстро, но так, чтобы пальцы тонкие не прищемить. и когда пугод возмущаться начинает остановить его одним холодеющим взглядом. этот жест у модди излюбленный и привычный, потому что пугод далеко не первый раз перегружается, неспособный выбраться из колеса самостоятельно. это – нечто личное, принадлежащее только двоим, и никто о происходящей в помещении магии не должен знать и догадываться. поэтому модди приходится терпеть и ждать момента: нельзя допустить, чтобы хоть один неровный звук мог им помешать. затушить едва разгоревшуюся во время шквала искру. пугод никогда и ни перед чем не останавливался, но модди, суровый, в спокойствии своём устрашающий, невероятно его отрезвляет. он смотрит из-под шляпы в ответ, и мир впервые за долгие месяцы спонтанно окрашивается в краски. пугод чувствует гадкий запах пыли, залёгшей плотным слоем на самых далёких сундуках, слышит как шумит за открытыми дверями ветер. он слышит естественную тишину и не может поверить собственным ушам, потому что это роскошь, то, чего он в жизни не услышит там, где около него собираются толпы. тихо настолько, что в ушах раздаётся невольно звон. модди зовёт его по имени и звук проникает под кожу, по венам к самому сердцу, колет неожиданно больно. модди просит его выдохнуть. ему не нужны никакие объяснения, он сам всё видит, понимает, обладает такой проницательностью, которой не может похвастаться никто другой. он знает, что пугоду необходимо. и пугод послушно выдыхает. модди говорит ему, что всё в порядке. что он не должен спешить. что он дома. и пугод верит, опускает напряжённые словно струна плечи и по спине течёт ноющая боль. ноги устали так, словно он бежал все эти дни марафон. всё его тело устало. модди – его пит-стоп, насколько бы комичным не было сравнение. и сейчас пугод ощущает, что что-то внутри него запустило вновь процесс восстановления. колени подкашиваются. модди раскрывает руки. пугод покорно в них падает, чувствует, как уверенно его держат, а до ушей доносятся тихие причитания о том, что кое-кто ест неприлично мало. ему хватает сил чтобы собственные руки уложить на чужую спину, шляпу с его головы стаскивают и на сундук откладывают, ерошат встрёпанные и без этого волосы и пугод весь становится окутанным успокоением. его мир наконец дышит, цветёт, пахнет хвойным холодом и совсем немного мёдом. и когда модди просит его отпустить это, он отпускает. вместе с влажными дорожками на щеках, затерявшимся в тяжёлой накидке скулежом и всхлипами. выжимает всё до последнего, до сбитого дыхания и опустошения вплоть до самых краёв загруженной души. выкладывает последние силы, потому что модди – единственный, кого он слышит и единственный, кто имеет право на такую интимную близость, с которой не сравнится даже самая жаркая ночь, и кто дарит это же право пугоду. модди боится такой ответственности, ему страшно держать в руках такую хрупкую и важную жизнь, страшно даже больше чем за свою, но он ни за что не откажется от этого обязательства и привилегии одновременно. потому что пугод всё еще человек-нейросеть. незаменимый лидер, ведущий за собой толпы людей. впереди всех идущий, он не умеет останавливаться сам, перегружается и рискует вот-вот сломаться. и потому что модди – единственный среди всех живущих человек, у которого есть инструкция к невероятно сильному, но настолько же хрупкому механизму.