Lux in tenebris

      Чимин никогда не любил тусовки, шумные компании с морем выпивки и громкие, разрывающие перепонки басы популярных клубных треков, доносящихся из огромных, будто готовых раздавить, колонок во всю стену. В отличие от своего парня, Пак предпочитал оставаться дома, проводить время в теплой, нагретой постели, читая книги под спокойную, умиротворённую музыку или смотря любимые сериалы. Минсон, казалось, понимал его и не настаивал, посещая все вечеринки со своими друзьями, с которыми Чимину так и не удалось установить тёплые товарищеские отношения. Они были слишком разными, принадлежали совершенно противоположным мирам, Пак подозревал, что именно поэтому ребята затаённо презирали воспитанного, умного и невинного выходца из богатой семьи. Они редко приглашали провести время вместе, а парень перестал настаивать после внушительного количества неудавшихся попыток, ведь, в конце концов, им элементарно не было о чем поговорить. Минсон лишь утешающе целовал его в макушку и обещал провести следующий вечер дома только вдвоём. Но в последнее время такие моменты стали редкостью, парень всё чаще задерживался на работе допоздна, а бывало и вовсе не приходил. Чимин успокаивал себя, что это такой период и скоро всё образуется, пока ехал к родителям, чтобы не оставаться в который раз запертым в четырёх стенах. Те молча переглядывались, вздыхая, но никак не комментировали очередной вечер одиночества сына, ведь однажды попытались поговорить об их несовместимости с Минсоном и обречённости отношений пары, на что получили обиженный и уязвлённый взгляд сына, скрывшегося за хлопнувшей дверью. После того случая мама с папой не лезли в личную жизнь Чимина, хотя и очень переживали за возможность разбитого сердца их родного чада.       Сегодня Хэллоуин, и Минсон отправился на костюмированную вечеринку со своей неизменной компанией, даже не предложив Паку присоединиться. Парень старался не обижаться на это, ведь сам из раза в раз отказывался идти куда-то с ребятами, но сам факт того, что его перестали даже спрашивать, предательски больно кольнул где-то глубоко внутри. Он устроился на мягком диване и включил ноутбук, решив провести время за просмотром дорамы с кучей вкусняшек и вредной газировкой. Но спустя буквально двадцать минут его телефон загорелся оповещением. Потянувшись к нему, Чимин обнаружил там сообщение, которое точно не ожидал увидеть. Кан Тэмун: Чимин-и, приходи к нам, здесь так интересно, тебе понравится       — Хмм, очень странно, — парень еще раз проверил отправителя и, убедившись в том, что это действительно лучший друг Минсона и по совместительству тот, кто не любил Пака больше всех, хотя и делал вид, что это не так, лишь иногда роняя какие-то колкие и жалящие слова, отложил смартфон, непонимающе уставившись в стену напротив.       То, что Тэмун написал ему, уже было очень удивительным, что уж говорить о содержании сообщения. Пак долго не мог найти логичного объяснения произошедшему, кроме того, что Минсон, видимо, поговорил со своими друзьями, и те все-таки решили дать ещё один шанс их взаимоотношениям с Чимином. В таком случае парень не мог не пойти, ведь ребята сочли бы это как неуважение или пренебрежение, и любые, даже самые слабые, потуги выйти на контакт прекратились бы тут же.       Тяжело вздохнув, Пак вернул еду в холодильник, выключил дораму и поплёлся в свою комнату, по пути решая, что же ему надеть, ведь никакого костюма, естественно, у него не было. Но, учитывая то, что Чимин появится на вечеринке через минут сорок минимум, — одна только дорога занимала двадцать минут — можно было надеяться на то, что все будут уже порядком захмелевшие и на отсутствие подходящего празднику наряда парня не обратят внимание.       Он особо не заморачивался над видом, так как не любил выряжаться, а наоборот — предпочитал более сдержанный стиль одежды, поэтому надел простой, но красивый джинсовый костюм с мелкой россыпью переливающихся камешков, а под него — обычную белую майку-сеточку. Слегка подвёл глаза дымчатыми тенями, придавая им больше выразительности, вдел в уши небольшие серьги кольца и также несколько перстней на пальцы.       Собравшись, Чимин проверил, всё ли выключил, и, сбежав по ступеням на первый этаж, выскочил на улицу, сразу же ныряя в обманчивую теплоту середины осени. Запрыгнув в подъехавшее такси, он мгновенно ощутил всю коварность золотой поры: от уютного мягкого тепла, окутавшего салон авто, его тело начало отогреваться, и только в этот момент парень понял, что, оказывается, замёрз. За время поездки его захватила приятная нега, распространившегося от кончиков пальцев ног до самой макушки, жара, и снова выходить на улицу не хотелось от слова совсем. Но в то же время Пак чувствовал необъяснимое волнение от неожиданного приглашения, он мечтал о том, как, наконец, сможет найти ту крепкую, незримую нить, связывавшую Минсона с его друзьями, попытается понять, в чём суть её прочности, и протянет в ответ такую же.       Покинув авто, воодушевлённый парень осмотрел гудящий, словно улей, дом. Из не зашторенных окон то тут, то там виднелись силуэты зажимающихся парочек, на пороге стояла какая-то компания, громко посмеиваясь над чем-то своим и синхронно выпуская в тёмное небо белый сигаретный дым, а на лужайке кое-где сидели явно перебравшие парни и девушки, отчаянно надеясь прийти в себя на свежем воздухе. Чимин чуть поморщился и нервно передёрнул плечами, обрывая появившуюся в голове мысль развернуться и уйти, поправил и так идеально уложенные волосы и уверенным, насколько это возможно, шагом двинулся ко входу. За дверью его ждало то, чего Пак надеялся магическим образом не обнаружить: море пьяных, трущихся друг о друга людей, каждый из которых пытался перекричать громко орущую из колонок музыку и сновал туда-сюда в поисках более укромного места, хотя во всём доме, казалось, яблоку было негде упасть.       Бесполезно пытаясь высмотреть хоть кого-то знакомого, Чимин повесил джинсовку на едва держащуюся от своей ноши вешалку и, так и не обнаружив никого из друзей Минсона, решил попытать счастья на кухне, ведь обычно там разливали алкоголь, а те были большими любителями выпить, как и сам Кан. Пак несколько раз пытался завести разговор об этом вредном для здоровья пристрастии, но тот лишь отмахивался и переводил тему. Кое-как протиснувшись сквозь давящую со всех сторон толпу, он осмотрел комнатку, в которой оказался. Длинная мраморная столешница была заставлена огромным количеством бутылок разнообразных форм и размеров, а цветастые яркие жидкости, пролитые на белоснежную поверхность, сверкали в жёлтом искусственном освещении покрывшейся пылью лампы. В воздухе стоял резкий, режущий глаза запах сигаретного дыма и травки, но это, казалось, не заботило никого, кроме Чимина. Небольшая компания, рассевшаяся на всех свободных горизонтальных поверхностях, весело переговаривалась, передавая по кругу косяк. Когда очередь дошла до темноволосого высокого парня, одетого в обтягивающие, словно вторая кожа, накаченные ноги черные джинсы и косуху в тон, Пак облегчённо выдохнул и подошёл ближе.       — Тэмун, привет, — позвал парень, опустив ладонь на чужое плечо, чтобы привлечь внимание. Кан слегка дёрнулся, сбросив руку Чимина, и обернулся к нему, растягивая тонкие губы в чересчур широкой улыбке.       — Оо, Чимин, наконец-то ты пришёл, — подтолкнул парня в самый центр их импровизированного круга Тэмун. — Народ, это Чимин, я вам говорил о нём, — все присутствующие замолкли, пристально осматривая Пака и улыбаясь. Эти кривые изгибы губ больше напоминали парню ехидные оскалы, но он постарался отогнать эти мысли, списывая странное поведение ребят на выпитое и выкуренное.       Чувствуя себя неуютно под изучающими взглядами, Чимин отчаянно пытался найти повод покинуть помещение, поэтому спросил:       — А где Минсон? — он слегка повернулся к Тэмуну, о чём почти сразу же пожалел, ведь из находящегося в жалких десятках сантиметров рта сорвался недовольный выдох, обдавший парня таким сильным перегаром, что он не смог сдержаться, чтобы не поморщиться, что не укрылось от внимания Кана. Тот раздраженно закатил глаза, накрывая плечо Пака широкой ладонью и ощутимо сжимая.       — Не по вкусу тебе наше общество, верно? Уж извини, чаи с отставленными мизинцами не гоняем и на скрипках не играем, куда уж нам до тебя, не так ли? — оглядев присутствующих в поисках поддержки, Тэмун сильнее сжал хрупкого парня, заставляя ещё больше ссутулиться под давящим весом могучего тела. Чимин поднял глаза и наткнулся на осуждающие и презирающие взоры компании Кана. Что ж, видимо, всё-таки не суждено им дружить. Зачем только его позвали, Пак понять не мог, поэтому, решая не развивать конфликт, повторил вопрос:       — Где Минсон? — упрямо глядя в потемневшие, с максимально расширившимися зрачками глаза, он попытался скинуть с себя тяжелую чужую руку, но та, будто приклеилась, не поддавалась, оно и не удивительно, ведь Тэмун был минимум в два раза сильнее и больше миниатюрного Пака.       — Он наверху, вторая дверь справа, очень ждёт тебя, — на этих словах улыбка парня стала ещё шире и зловещее, что заставило Чимина напрячься, а некоторых ребят — насмешливо заулыбаться.       Пак, не обращая на них больше внимания, развернулся и покинул задымленное помещение. Он старался не думать о том, что наговорил им Кан, ведь, в конце концов, Чимин этих людей даже не знает и, скорее всего, никогда не увидит. Так не всё ли равно, что они о нём подумают. Поднимаясь по заполненной лестнице под самой стенкой, парень мечтал поскорее убраться отсюда, желательно с Минсоном, и провести остаток ночи в тёплых родных объятиях.       Подходя к нужной двери, Чимин чувствовал какое-то неприятное волнение, будто должно было случиться что-то плохое, но, решив, что это из-за раздражения от некомфортного для него окружения и неприятного разговора, прогнал это чувство и толкнул хрупкую деревянную преграду. Пака так утомила чрезмерная громкая атмосфера, что он даже забыл постучать, как делал всегда, ведь его так воспитали, поэтому смог очень неожиданно оборвать происходившее в помещении, не оставив и повода для оправданий или объяснений. Ситуация была достаточно красноречива и однозначна. Настолько неожиданна для самого парня, что он даже сначала смущённо прикрыл дверь, и только потом до него дошло, кто, что и с кем там делает. Чимин со всей силы пнул несчастную, видавшую виды дверь, снова распахивая, и шокировано застыл, оглядывая два обнаженных, слившихся в диком, страстном желании тела.       Минсон оторвался от вылизывания побагровевшей от кровавых засосов шеи и злобно посмотрел на нарушителя их жаркого, животного уединения. Когда он понял, кто застукал его за таким интересным занятием, то мгновенно соскочил с пылающего разнеженного тела какого-то смазливого, размалёванного, словно кукла, юноши. Тот, даже не удосужившись прикрыться, бросил возмущённый взгляд на Чимина, оценивающе осматривая его с ног до головы, и высокомерно фыркнул:       — Сони, это кто? Какого хера он прерывает нас в такой момент? Выгони его и иди сюда, я хочу тебя, — откинув голову назад и взмахнув своими ярко-красными огненными волосами, парень привстал и потянулся к Минсону, проводя по его обнажённому торсу кончиком ногтя.       — Заткнись, Сухо, — отмахнувшись от чужой настырной ладони, он бросил злой взгляд на красивое лицо с потёкшей под глазами тушью и слегка смазанными тенями. — Это мой парень…       Названый Сухо даже бровью не повёл, с чего Чимин сделал вывод, что они не впервые спят, а значит Минсон изменяет ему уже какое-то время. Осознание предательства, ещё и такого жестокого, вонзилось в сердце острым кинжалом, протыкая беззащитный орган насквозь и заставляя отчаянно истекать кровью. Пак посмотрел на своего любимого, опустившего голову в сожалеющем жесте, что было до глупого смешным и заставило появиться на лице Чимина болезненную усмешку. Он понимал, что Минсон сожалеет не о том, что изменил, а о том, что попался. Эта мысль провернула вонзившееся в хрупкий орган лезвие, причинив новую, садистскую порцию боли. Пак сейчас наивно и по-детски хотел, чтобы это всё оказалось просто сном, но вот она — жестокая реальность, стоит полуголая в паре шагов и даже не пытается что-то сделать, ведь бесполезно — ситуация яснее некуда.       — Бывший, — добавляет Чимин, закусывая губу до отрезвляющей боли, чтобы позорно не расплакаться прямо здесь и сейчас. Он даст себе волю, но потом — когда его никто не увидит, особенно тот, кто повинен в каждой, скатившейся по румяным, мягким щекам, слезинке. — Не буду мешать, приятного… — неоднозначно обводит ладонью два голых тела, — вечера, — и, резко развернувшись, несётся к лестнице, чуть ли не скатываясь с неё и расталкивая людей на пути.       Он быстро пересекает гостиную, насколько это позволяет мешающая толпа, слыша в спину ехидно брошенное, стоящим в дверном проёме кухни, Тэмуном: «Уже уходишь, Чимин-и? Какая жалость.» Вылетая из дома, Пак забывает о своей джинсовке, оставшейся на вешалке у входа, и бежит, куда глаза глядят, прямо так, в тонкой майке. Сейчас его не заботит холод, а наоборот — было бы просто прекрасно, если бы эта огромная, кровоточащая рана в груди покрылась спасительной коркой льда и прекратила так адски сильно болеть. Он летит неизвестно куда, пока силы не кончаются, а ноги отказываются двигаться дальше, и, едва дыша, опускается прямо на грязный бордюр, пачкая свои светлые брюки. Сейчас это не важно, ничего не важно. Хочется отключиться от мира, перестать прокручивать в голове бездушный момент предательства, не чувствовать ничего, просто уснуть крепким спокойным сном, в котором всё будет как раньше.       Чимин опускает голову между коленей, зажимает ими уши, скручиваясь в болезненный комок, и наконец позволяет себе заплакать. Горячие солёные капли струятся по раскрасневшимся от бега щекам и капают с кончика носа на пыльный асфальт. Парень не пытается сдерживаться, а хочет выпустить всю горечь, печаль и скорбь по разрушившимся отношениям через плач. Он громко всхлипывает, и этот звук разносится по опустевшей улице, наполненной мучительными страданиями, волной.       Через несколько минут организм опустошается, глаза опухают, а голова начинает болеть, и Чимин отрывает распухшее лицо от коленей, едва разлепляя отёкшие веки и упираясь ими в два ярких, горящих кислотным жёлтым цветом, зрачка. Замирая и стараясь даже не дышать, он опасливо переводит взгляд с морды этого неизвестного создания на беспроглядную темноту впереди, ища помощи где-то вокруг, но понимает, что это бессмысленно. Тяжело сглотнув образовавшийся в горле ком страха и шока, Чимин снова утыкается глазами в лоснящуюся чёрную, как ночь, шерсть на мощной груди животного. Он знает, что нельзя показывать страх, но ничего не может поделать, ведь тот схватил его своими липкими щупальцами за горло и отказывался отпускать. Постепенно из-за облаков выглядывает полная луна, освещая весь могучий лик волка-пса, не сводящего своих устрашающих глазниц с парня, его пасть приоткрыта, являя взору удлинённые, острые клыки, с которых капает слюна. Всё как в самых страшных фильмах ужасов, Пак даже неспешно, будто в замедленной съёмке, тянется пальцами одной руки к другой и больно щипает себя, прикрыв глаза.       «Вот сейчас я их снова открою, и никакого чудовища не будет, это просто стресс придавившего, как каменная плита, вечера сыграл со мной эту злую шутку-иллюзию. Да ещё и праздник… Точно, сегодня же Хэллоуин, наверняка кто-нибудь решил приобщить и своего пса к костюмированному безумию, каким-то образом придав его глазам такой неестественный, пугающий до жути цвет. Что ж, вышло очень правдоподобно и устрашающе», — думает парень, собираясь с силами, чтобы всё-таки снова открыть глаза. Но сделать этого не успевает. В уши неожиданно проникает громкий, протяжный вой откуда-то справа. Он долгий и надрывный, не сулящий ничего хорошего тому, кто его услышит. Спустя пару секунд такой же раздаётся и слева, затем откуда-то спереди. Один за другим псы начинают заунывно и жутко выть, нагоняя всё больший страх на парня.       — Ну вот и всё. Сейчас меня съедят, и всё закончится, — Чимин обречённо опускает голову, принимая свою судьбу, но ничего не происходит. Абсолютно. Вой затихает так же неожиданно, как и начался, а пёс, до этого стоящий перед наблюдающим за всем исподлобья Паком, покорно садится, всё ещё не сводя своего умного и осознанного, будто человеческого, взгляда с парня.       Чимин непонимающе смотрит на животное, замершее, будто изваяние, и, пользуясь моментом, более смело и пристально рассматривает его. Шерсть пса выглядит ухоженной и шелковистой, она длинная и переливающаяся в лунном свете, словно оникс. Глаза, при более детальном изучении, уже не кажутся такими уж страшными, они нежно мерцают, будто маленькие светлячки, дарящие мягкий теплый свет окружающему мраку. Теперь животное не хочется называть чудовищем, оно скорее сказочное, волшебное создание, к которому Пак не спеша, чтобы не спровоцировать и не спугнуть, тянет дрожащую ладонь. Приблизив ту к влажному носу, он даёт обнюхать и изучить себя, и только потом всё так же медленно и плавно опускает на большую голову, аккурат между ушей. Рука всё ещё дрожит, но Чимин старается успокоиться, как бы глупо это не звучало в данной ситуации, и начинает водить по шерсти, легко поглаживая. С каждым движением он чувствует себя всё смелее и в какой-то момент даже робко чешет животное за ухом, внимательно наблюдая за реакцией. Пёс доверчиво прикрывает глаза, покачиваясь в такт с ладонью Пака и заставляя того ярко улыбнуться.       — Ты ему понравился, — раздаётся неожиданно, словно гром, чужой низкий, властный голос, от которого Чимин резко отшатывается, пугая пса и заставляя его снова оскалиться на беззащитного человека. — Тише, Роран, всё хорошо, — добавляет мягко, успокаивая насторожившееся животное, то всё же встаёт, разворачивается и плавно исчезает в тени впереди.       Чимин быстро стирает под глазами наверняка подпорченный от слёз лёгкий макияж, не желая представать в неопрятном виде перед незнакомцем, и, шмыгая носом, поднимается с холодного бордюра, отряхивая брюки. Он смотрит в то место, где скрылось животное, но, кроме беспросветной тьмы, ничего разглядеть не может — луна снова скрылась за мягко плывущими по звёздному небу облаками. Пак чувствует на себе настойчивый, изучающий взгляд, он уверен, что нарушитель его уединения всё ещё стоит там, поэтому прочищает горло и первым подаёт голос:       — Так его зовут Роран? Красивое имя, что это за порода? — он не знает, как ещё начать разговор, но было бы странно просто развернуться и уйти, тем более что идти ему некуда, разве что к родителям, но так не хочется снова беспокоить их. Да и очень уж интересно, что за пёс такой необычный у этого мужчины.       — Адская гончая, — ровно произносит человек, продолжая стоять в отдалении, что немного расстраивает Чимина. Всё-таки, когда говоришь с кем-то, хочется видеть лицо собеседника, но тот явно не желает показываться.       — Что? Не слышал о такой, — задумывается, — только в мифах и легендах. Это какая-то новая, недавно выведенная? Понятно, почему её так назвали, Ваш пёс немного… пугающий. Извините. Но это только сначала, — спешит исправиться, чтобы не обидеть незнакомца. — А так он очень даже милый и хороший, — немного стухает, не получая никакого ответа и думает, что бы ещё сказать. Осматривается и вспоминает коллективный, будто стайный, вой. — У Вас их несколько?       — Да, у меня их несколько, — в голосе слышится усмешка, — несколько сотен.       Чимин роняет ошеломлённый выдох, пытаясь осознать только что услышанное. Он не может понять, шутка ли это, хотя мужчина явно говорил серьёзно, но такая информация не укладывается в голове. «Откуда у него столько собак? Он держит какой-то приют? Животные сбежали? Тогда почему они все спокойно передвигаются по городу, а незнакомец не спешит их поймать?» Тысяча и один вопрос вертятся в уме Пака, но задаёт он лишь один, на удивление правильный:       — Кто Вы?       Мужчина не отвечает. Повисает гнетущая тишина, и Чимин уже готов развернуться, чтобы уйти, когда луна, магическим образом снова выглядывающая из-за туч, освещает таинственного незнакомца. На этот раз Пак ойкает, восхищённо осматривая потрясающий Хэллоуинский костюм и аксессуары. Да, этот человек явно основательно подготовился к празднику. Первое, что бросается в глаза — необычная корона, похожая на лучи солнца, хотя по цвету скорее луны, как у статуи Свободы, она смотрится удивительно и явно дорого, будто сделана из драгоценного камня. Такую Чимин точно никогда не видел, её хочется коснуться, ощутить холодный материал кончиками пальцев, узнать, тяжелая ли она и ещё кучу всего, но Пак встряхивает головой, отгоняя непрошенные мысли, и опускает взгляд ниже, на ещё более удивительный наряд мужчины. Точнее будет сказать, что тот почти и не одет. Его обнажённый накаченный торс с шестью четко выраженными кубиками не скрывает распахнутый чёрный плащ в пол, очень низко на бёдрах неизвестно каким чудом держатся такие же чёрные свободные брюки, привлекая внимание к соблазнительному поясу Аполлона.       Чимин, прилагая невероятные усилия, отрывает взгляд от этого божественного тела и возвращает к лицу незнакомца, ловя его самодовольную усмешку и тут же смущаясь из-за того, что его поймали. Тот наконец подходит ближе, хотя правильнее будет сказать плывёт, он двигается так плавно и грациозно, словно не идёт, а парит над землёй. Плащ слегка колышется, предательски отвлекая внимание Пака, поэтому он опускает взгляд на асфальт, пока мужчина не останавливается в шаге напротив.       — У Вас очень необычный костюм, — прочистив горло, произносит Пак, разглядывая свои ладони.       — Это мой повседневный наряд, — спокойно произносит, прожигая в макушке парня дыру. — Он тебя смущает? — бросает с усмешкой, заставляя ещё больше покраснеть, и без того находящегося в тотальном замешательстве, Пака.       «Очень странный. Либо у него специфичное чувство юмора. Кто вообще в таком ходит?» — думает Чимин, тяжело выдыхая и роняет едва слышно:       — Скорее отвлекает.       — Хорошо, — мужчина, до этого склонившийся к Паку, чтобы расслышать его лепет, выравнивается во весь свой внушительный рост и щелкает пальцами. — Так лучше?       Чимин непонимающе поднимает голову и перепугано отшатывается, когда замечает, что теперь на незнакомце красуется шелковая, гладкая рубашка, переливающаяся в лунном свете.       — Что? Это как вообще? Вы что, фокусник? — парень ошарашенно тянется к будто из ниоткуда появившемуся верху мужчины и настойчиво щупает, пытаясь убедиться, что ему это всё не кажется. Тот изумлённо приподнимает бровь, но не отступает и не отталкивает чужие руки. Чимин, осознав, что в наглую лапает чужой пресс, пусть и через тонкий слой одежды, резко одёргивает себя. — Простите, я не хотел. Извините, пожалуйста, — слегка кланяется, принося действительно искренние извинения.       — Ничего страшного, — успокаивает, не сдерживая едва заметную довольную улыбку. — То, что ты называешь мою силу фокусами, немного обидно. Я не какой-то там жалкий обманщик, наживающийся на невнимательности людей, — строго смотрит на вновь начавшего тараторить извинения, с трудом укладывающего в голове всю эту странную ситуацию Чимина, прерывая его одним взмахом руки. — Я расскажу о себе пару фактов, а ты сам попробуешь угадать, кто я, идёт? — Пак на это быстро-быстро послушно кивает и опасливо заглядывает в глубокие, словно сама ночь, глаза, тут же утягивающие его на самое дно. — Я тот, кто повелевает мраком, ночными видениями и чародейством, вещими снами и призраками. Я сторож, охраняющий вход в потусторонний мир, — парень с каждым чужим словом всё больше сжимается перед могуществом неизвестного. Божество понимает, что его речь звучит как бред сумасшедшего для нормального адекватного человека, который в неё бы точно не поверил, но этот парень видел, что он сделал одним щелчком пальцев. Этого мало для того, чтобы вот так взять и принять за истину сказанное, но хватает, чтобы поселить зерно сомнения в его милой, хрупкой голове. Он подмечает, как Чимин делает ещё пару робких шагов назад, стараясь держать себя в руках. — Ну что, есть мысли? Что-то знакомое, верно? — спрашивает, сложив руки на груди, от чего рукава его рубашки плотно обтягивают бугрящиеся накаченные бицепсы, и видит, что Пак, снова не сдержавшись, прослеживает за этим движением напуганным взглядом.       Внезапно Чимин чувствует, как всё тело тяжелеет, словно при нырянии в воду. Он хочет развернуться и уйти подальше от этого мрачного, ужасающего своей аурой незнакомца, но не может пошевелить даже пальцем. Всё тело как будто налито свинцом, а голова становится ватной. Он панически бегает взглядом вокруг, наивно надеясь найти какую-нибудь помощь, но мужчина снова привлекает к себе внимание, проникая в самую черепную коробку своим тягучим, как сладкий мёд, голосом:       — Ты боишься, — констатирует факт, — не стоит, я не сделаю тебе ничего плохого, это лишь необходимая мера, чтобы ты переварил всё услышанное, — чувствует, как мысли парня мечутся в мозгу, словно ураган, поэтому ещё немного воздействует на него своей силой, заставляя успокоиться, и отвлекает внимание, спрашивая: — Ты знаешь кого-нибудь, подходящего под описание?       «Геката. Богиня тьмы, ночных видений и чар, — проносится в голове Чимина ответ, который каким-то образом слышит неизвестный, удовлетворённо кивая и улыбаясь одним кончиком губ. — Но ведь она женщина?» — задаёт новый мысленный вопрос, при этом отчаянно прилагая усилия, чтобы пошевелить хотя бы кончиком мизинца.       — Не сопротивляйся, — строго приказывает, повышая тон, — всё равно ничего не выйдет, не трать силы, — добавляет немного мягче. — Я божество, у меня далеко не один лик, могу хоть птицей обернуться. Но ты угадал, это действительно я. У меня есть земное имя, которое я выбрал сам. Чонгук. Можешь звать меня так, — пристально смотрит на лицо Чимина, тот замечает что-то блеснувшее, словно падающая звезда, всё в той же бездонной глубине чарующих зрачков, и внезапно чувствует, что у него есть рот.       Звучит глупо, но описать это ощущение иначе Пак не может. На автомате облизав пересохшие губы, парень пораженно таращится на Чонгука, осознавая ту простую мысль, что человек перед ним вовсе не человек. Это, мать вашу, Бог. Буквально. «Может я сошёл с ума? Это же чушь полная. Такого не бывает», — всё так же неверяще размышляет Чимин, надломленно приподняв брови. Его тело покрывается мурашками жуткого страха перед ненормальной, неестественной ситуацией, которая кажется эфемерной шуткой подсознания. Чонгук расценивает это по-своему и, медленно подходя ближе и поднимая руки в миролюбивом жесте, говорит:       — Не бойся, я не причиню тебе зла, обещаю, — касается обнаженной ледяной руки в районе локтя. — Ты замёрз, — прежде чем Пак успевает ещё что-то осознать, раздаётся очередной щелчок, и на его, вмиг освободившемся от давления инородной, нечеловеческой силы, торсе появляется забытая на вечеринке джинсовка. Чимин облегчённо вдыхает полную грудь воздуха и медленно выдыхает, зашугано дёргаясь от малейшего движения Чонгука и едва ли не падая, так как ноги всё ещё остаются прикованными к месту.       — Освободите меня, — произносит настойчиво, но тут же тушуется, понимая, что только что отдал приказ Богу. — Пожалуйста, — добавляет чуть мягче.       — А ты не будешь делать глупости? — Чонгук пристально смотрит на парня, ища намёк на то, что тот в любой момент бросится бежать и вопить, как ненормальный, поднимая всю округу на уши. Бывали на памяти божества такие моменты, проблем, конечно, это никаких не доставило, но визг стоял на уровне ультразвука, даже уши заложило.       — А какой смысл? Тем более, я, кажется, верю Вам, просто это всё немного… — пространственно машет рукой, пытаясь подобрать подходящее слово, но такого не находит.       — Слишком? — предлагает вариант Чонгук, натягивая на лицо максимально доброжелательное выражение, чтобы немного разрядить обстановку, и бросает взгляд на ноги Пака, решая поверить его словам и освободить.       — Да уж, — натянуто-нервно улыбается Чимин, разминая, так же внезапно избавившиеся от камня, застывшего в жилах, затёкшие конечности. Он думает о том, что глупо дальше отрицать увиденное и, кажется, Чонгук не врёт, но разложить по полочкам в голове всё произошедшее всё равно не получается. Мысленно решив оставить это на потом и не напрягать и так утомлённый мозг, Пак выбирает для себя цель сконцентрироваться на более приземлённых вопросах. «Я разговариваю с Богом, какие ещё приземлённые вопросы? — думает парень, не сдерживая вырвавшийся смешок, из-за чего ловит на себе вопросительный взгляд. — Нервы, — объясняет, пожимая плечами. — Так почему Вы здесь? — начинает с чего-то попроще.       — Сегодня ведь Хэллоуин, в этот день много чего необычного бродит по земле: нечисть, духи, призраки, — глядя на шокированное лицо парня, Чонгук прерывает перечисление мистических существ, дабы не пугать его ещё больше, — и я, в том числе. Решил размяться и выгулять псов, — обыденно добавляет, махнув рукой предположительно в ту сторону, где скрылись животные, будто прогулка Бога со стаей адских псов по земле — это ничего особенного.       — А с людьми Вы часто вот так общаетесь? — неоднозначно показывает ладонью на себя и Чонгука.       — Не то чтобы… Если честно, я очень давно не разговаривал с людьми, — задумывается, пытаясь вспомнить последний адекватный диалог с человеком.       — Тогда почему я? — задаёт вполне логичный вопрос Чимин, пытаясь выяснить причину оказанной ему чести. — Зачем Вы подошли и показались мне? Рассказали всё это… — замирает от неожиданного осознания. — О, Боже, я что, умру? Поэтому Вас не волнует, что я могу кому-то рассказать, да? — хватается руками за голову, задумываясь о своей скорой кончине. — А это нормально, что я говорю «о, Боже»? Господи, моя голова сейчас просто лопнет… Блин, лучше вообще не употреблять никаких божественных слов…       Чонгук неожиданно сокращает расстояние между ними и берёт чужое лицо в ладони, привлекая внимание.       — Тише-тише, успокойся. Давай, вдох, — набирает полные лёгкие воздуха, — выдох, — медленно выпускает его, кивая Чимину и призывая его к действию. Пак послушно повторяет за божеством, и глупые мысли тут же магическим образом покидают голову.       — Спасибо, мне лучше, — немного успокаиваясь, произносит хрипя, то ли от тяжелого дыхания, то ли от того, что горячие длинные пальцы всё ещё касаются его лица, разнося по коже приятное покалывающее тепло. Они оба молчат, глупо глядя друг на друга, а потом Чонгук отстраняется, разрушая это чарующее мгновение, и напоследок едва ощутимо поглаживает мягкую щёку большим пальцем. Чимин прокашливается и сцепляет руки в замок за спиной, дожидаясь ответа на свой вопрос.       — У меня не было никакой цели, я действительно просто гулял, как бы необыкновенно для тебя это ни звучало. Потом я услышал твои эмоции, они такие сильные и печальные, что пройти мимо просто не вышло, — Чимин на это грустно опускает голову, вспоминая о том, почему вообще оказался здесь, в такой час, совсем один. — Я могу помочь тебе, — предлагает, ловя на себе удивлённый недоверчивый взгляд. — Тебя предали, поступили очень подло и низко…       — Спасибо, я в курсе, — язвительно перебивает, чувствуя, как открытая рана в сердце вновь начинает болезненно пульсировать и ещё сильнее кровоточить. Произносить это вслух, и тем более слышать от кого-то — значит признавать действительность случившегося.       — Извини, не хотел делать больнее, но в этом виноват только твой недостойный бывший парень. И я могу наказать его, — выдвигает, как ему кажется, соблазнительное предложение, ожидая утвердительного ответа.       — Предлагаете отомстить ему? — спрашивает Чимин, на что божество кивает, тряхнув шелковистой копной тёмных, слегка завивающихся волос, спадающих на глаза плотной завесой. — Нет, спасибо, пожалуй, откажусь, — непоколебимо, почти не раздумывая, произносит, чем снова удивляет Чонгука. — Я не хочу ему мстить. В конце концов, что это изменит? Абсолютно ничего, — задумчиво объясняет свой отказ.       — Тебе станет легче, а он получит по заслугам, — снова уговаривает парня, пытаясь склонить к нужному ему ответу.       — Легче от чего? От того, что он будет страдать? Это глупо и неправильно, я на такое точно не пойду, — уверенно произносит, поражая собеседника. — Мне станет легче после того, как я приму и переживу эту ситуацию. А что будет с ним, меня мало волнует. Я верю в судьбу и знаю, что карма его обязательно настигнет, не то чтобы эта мысль меня радовала, но я уверен, что он и так получит то, что заслужил, а я сделаю выводы и буду двигаться дальше.       — Ого, ты меня удивляешь. Обычно люди сами пытаются призвать меня, дабы совершить возмездие над предавшими их близкими, а ты так легко отказываешься, выбирая иной, правильный путь. Это достойно уважения, — он заново осматривает парня с ног до головы, пытаясь понять, откуда в нём столько сил и уверенности. Таких людей один на миллион, и Чонгук рад, что ему повезло пообщаться с ним. Божество приходит к выводу, что, пока существуют такие личности, как Пак, человечество не так уж и безнадёжно. — Тогда чего тебе хочется сейчас больше всего? Я выполню любое желание, — обещает, показывая своё расположение, и заглядывает в блестящие глаза-бусины.       Чимин, на которого внезапно обрушилась дикая усталость, трёт переносицу, задумываясь и заглядывая глубоко внутрь себя. Там сейчас хаос и разруха правят бок о бок с паникой и болью, настолько много всего, что парень не знает, за что ухватиться. Он хочет хоть ненадолго ощутить покой и умиротворение, отдохнуть, чтобы набраться сил переварить этот день, но не может даже элементарно пойти домой, так как туда в любой момент может явиться Минсон, а видеть его — точно не то, о чём мечтает Пак в данную минуту. Единственным местом, где Чимин сможет расслабиться, остаётся маленькая уютная комната, в которой Пак провёл своё безоблачное счастливое детство, в родительском доме. Парень вспоминает, что не хотел беспокоить маму и папу, но другого выхода у него нет, поэтому озвучивает своё заветное желание Чонгуку.       — Ты мог пожелать буквально что угодно, но просишь о такой мелочи, — удивлённо произносит божество, не переставая восхищаться таким хрупким и, одновременно с тем, сильным созданием перед ним. — Ты просто невероятный, Чимин, — Пак вяло улыбается приятному комплименту, заторможено моргая.       Чонгук делает шаг к парню, нежно обнимает его за тонкую талию и притягивает ближе к себе, пряча в объятиях, словно в коконе. Пак успевает заметить лишь, как вокруг них сгущается тьма, похожая на туман, только чёрная, ласково обволакивая, будто в бархатный, мягкий плед, и ощущает почти невесомый, лёгкий поцелуй в макушку. Он буквально на секунду прикрывает глаза, а в следующее мгновение уже стоит в своей комнате около обклеенной памятными фотографиями фиолетовой стены. Божество мимолётно осматривает мило обставленное помещение, мелкие детали которого указывают на чистоплотность и внимательность его хозяина, пока ведёт того к большой кровати, застеленной нежно-персиковым покрывалом. Стянув его, Чонгук помогает лечь полусонному Паку на мягкую постель и заботливо укрывает, садясь на краешек.       — Полежи немного со мной, пожалуйста, — едва разборчиво, сквозь полудрёму шепчет Чимин, отодвигаясь на другую половину, и хлопает рядом с собой, не сдерживая зевок.       Чонгук отмечает у себя в голове, что парень обратился к нему на «ты», и, что удивительно, его это почему-то не злит. Бог без слов выполняет просьбу и укладывается рядом, после чего притягивает Пака ближе и поправляет съехавшее покрывало, чтобы его спина не мёрзла. Чимин приподнимается чуть выше, чтобы им обоим было удобно, положив голову на крепкую, могучую грудь, аккурат над бешено трепещущим сердцем. Под размеренный громкий стук он постепенно начинает моргать всё медленнее и медленнее, и не замечает, как проваливается в долгожданный сон, напоследок шепча:       — Знаешь, я очень рад, что встретил тебя, Чонгук.       Божество чувствует от этой, легко сорвавшейся с нежных губ фразы необъяснимое тепло, разливающееся по всему телу, будто неожиданно наступившая весна после долгой, холодной и одинокой зимы. Он не сдерживает радостной, счастливой улыбки и опускает руку на изящную спину, невесомо поглаживая и рисуя на ней только ему одному известные узоры. Чимин полностью окунается в царство Морфея, пока Чонгук что-то долго и напряжённо обдумывает, и, в конце концов, загадочно блеснув своими чёрными, бездонными глазами, удовлетворённо улыбается. Тьма снова сгущается вокруг него, и божество медленно исчезает из комнаты, оставив на кровати умиротворённо спящего, обнимающего подушку, Пака.

🎃🎃🎃🎃🎃

      Чимин чувствует, как настойчивые лучи яркого, уже почти не греющего в эту пору года, солнца пробираются сквозь не зашторенное окно и мягко касаются его закрытых век. Он смешно морщится и пытается скрыться от них за крупным сильным телом, лежащим рядом, помня, как вчера перед сном оно заботливо обнимало его, укрывая от всего мира. Парень шарит ладонью по постели, но ничего крепкого, словно скала, похожего на ту гору упругих мышц, которую ощущал вчера под собой, не находит. Он недовольно вздыхает, пытаясь разлепить опухшие от пролитых прошлой ночью слёз глаза, в которые по ощущениям будто песка насыпали, и неосознанно зовёт:       — Чонгук?       Не получив никакого ответа, Чимин протирает лицо ладонями, прогоняя остатки сна, и, приподнявшись, осматривает пустую, наполненную звенящей неуютной тишиной, комнату. Разочарование и стыд огромной лавиной накрывают его с головой. Со стоном откинувшись назад, Пак падает на спину и отчаянно выдыхает, ядовито смеясь над самим собой: «Вот дурак. Это был просто сон, — он вытаскивает большую мягкую подушку из-под спины и не сдерживает очередную усмешку. — Мдаа, Бог, ещё и у меня в постели», — громко хохочет и слышит за дверью быстро приближающиеся короткие шаги. Через пару секунд в комнату входит невысокая, изящная женщина. Она удивлённо распахивает глаза, когда видит парня.       — Чимин? Ты меня напугал, не знала, что ты дома, — облегчённо выдыхает, затем подходит ближе к постели и нежно целует сына в лоб.       — Привет, мам, извини, я не хотел. Вчера поздно пришёл, решил не будить, — на ходу выдумывает Пак, так как мало что помнит из прошедшего вечера. В данный момент он вообще ничего не понимает, потому что реальность отошла куда-то на задний план, давая место в голове парня странному, кажущемуся невероятно реалистичным, сну.       — У вас с Минсоном всё хорошо? — участливо спрашивает госпожа Пак, заботливо запуская руку в мягкие волосы сына и легко поглаживая их. Она слишком хорошо понимает причину его неожиданного появления в доме посреди ночи, и старается не лезть в личную жизнь Чимина, но в то же время показать, что переживает за него и всегда готова помочь и поддержать.       Парень снова вздыхает, уже в который раз за это утро, принимая решение сделать первый шаг в исцеление пострадавшего, искалеченного сердца и рассказать обо всём матери.       — Думаю, мы расстались… Точнее, мы расстались, — уверенно добавляет, через боль перечёркивая последние два года своей, казалось, счастливой жизни. Но, видимо, такой она была только для него, и то, пока не узнал об измене. «Как я мог ничего не замечать? — снова впадает в размышления Пак, теряя связь с реальностью. — Точно же были же какие-то знаки, подсказки». Он решает не рассказывать маме неприятные подробности, а она не настаивает, замечая состояние Чимина.       — Что ж, это было ожидаемо, — парень бросает на задумавшуюся женщину укоризненный взгляд, и та примирительно поднимает руки, мол не приделах, переводя тему: — Тогда приводи себя в порядок и спускайся завтракать, я приготовлю тебе что-нибудь вкусненькое, — потрепав сына за щёку, она нежно гладит его напоследок и, покидает комнату, давая ему время на душ.       Чимин потягивается на кровати, прохрустев затёкшими конечностями, и лежит ещё пару минут, молча глядя в потолок. Он снова мысленно возвращается ко вчерашнему вечеру, пытаясь вспомнить, что же было на самом деле и как он попал домой. В голове всё слишком туманно, а образ таинственно прекрасного Бога никак не желает покидать разум. Видимо, он так сильно устал и окунулся в мысли, что не запомнил, как дошёл до дома. «Что ж, учитывая всё, что произошло, и что я чувствовал, это логично», — приняв такой вариант, Пак поднимается с постели, выпутываясь из любимого покрывала, на которое бросает мимолётный, сверкающий, как тёплое солнце, взгляд, вспомнив приятное окончание сна, и движется в ванную, размещённую за ещё одной дверью прямо в комнате.       Раздевшись, он чешет покалывающую спину, решая больше не использовать новый кондиционер для белья, на который у него, видимо, аллергия, проявившаяся после душного, что он аж вспотел, сна в одежде. Повернувшись спиной к зеркалу, Чимин хочет рассмотреть, насколько сильное пошло раздражение, но мгновенно застывает на месте, шокировано осматривая непонятно откуда появившийся чернильный рисунок на позвоночнике.       — Это что, мать вашу, такое?! — он тянется к необычному узору ладонью, что удаётся с большим трудом, так как тот размещён прямо посередине, на выпирающих, натянувших нежную кожу позвонках, и трёт его пальцами, надеясь на то, что этот чёртов рисунок сделан каким-нибудь фломастером или ручкой и сейчас спокойненько исчезнет. — Да не может этого быть, — жалобно произносит, полным отчаянья, хриплым голосом и кое-как старается ногтями содрать краешек острого кончика верхнего полумесяца. Рука быстро затекает, и Чимин прекращает бесполезные попытки. — Это что, настоящее тату? — отойдя чуть подальше, осматривает искусно выполненный, аккуратный узор фаз луны, растянувшийся от седьмого шейного позвонка до середины спины. — Откуда у меня взялась татуировка? Как я мог забыть такое? — почти кричит, нарушая умиротворённую тишину ванной комнаты. — Неужели меня кто-то опоил вчера? — испуганно задумывается, но тут же отбрасывает это предположение: — Да не, бред, в таком случае зачем кому-то возвращать меня домой? — быстро выскочив из ванной, он ищет свой телефон и кошелек, и, обнаружив их, облегчённо выдыхает: — Ну вот, всё на месте. Этот вариант отпадает. Выходит, я сам решил набить тату? — задумывается, снова пытаясь вспомнить хоть что-то, но в голове, кроме этого чертового сна, ничего. Открыв бумажник, проверяет, все ли деньги на месте, и снова впадает в ступор. — Если я сделал тату, то почему все деньги на месте? Ничего не понимаю, — раздражённо откидывает вещи на кровать и сердито трёт переносицу, опуская взгляд и ловя им маленький белоснежный лист, лежащий на прикроватной тумбе. Подняв тот, он заинтересованно осматривает его и, развернув, читает, написанное небрежным, размашистым почерком, послание: — «Доброе утро. Извини, мне пришлось уйти, но я оставил небольшой подарок-напоминание. Если захочешь меня увидеть, просто позови, он тебе поможет», — Чимин ещё раз пробегается взглядом по коротким строкам и задумчиво, аккуратно складывает лист, спрятав в ящик тумбочки. — Выходит, я всё-таки не сошёл с ума и действительно был с кем-то. Но про тату, хоть убей, ничего не помню. Как это странно, — снова медленно плетётся в ванную, раздевается до конца и заходит в душевую кабину.       Жужжащий рой мыслей не покидает несчастную голову парня ни на секунду: «Кто это был? Его действительно зовут Чонгук, или это выдумка? Неужели он произвёл на меня настолько сильное впечатление, что мой мозг во сне представил его в образе Бога?» Выйдя из кабины, Чимин обтёрся полотенцем и снова уставился в зеркало, рассматривая рисунок. «Это он уговорил меня сделать тату? Тогда это было очень странное знакомство, — незаметно для самого себя улыбается, когда в голове всплывает образ глубоких, тёмных глаз, заглядывающих будто в самую душу. — Это и есть подарок? Но как он поможет позвать его? — возвращается к реальности, вытирая влажные волосы мягким полотенцем. — Я точно схожу с ума. Ну, или это всё глупый розыгрыш…» — подводит итог и нервно вздыхает, покидая комнату. Подойдя к шкафу, выбирает себе простой и удобный наряд, бросая рассеянный взгляд на смешные, но такие любимые, часы в виде маленькой жёлтой уточки, стоящие на письменном столе.       — Вот чёрт, уже почти обед. У меня же сегодня занятие с младшеклассниками, — вспоминает о группе маленьких, милых и забавных третьеклассников, у которых преподаёт танцы в студии, где подрабатывает по выходным. Быстро натянув на себя выбранную одежду, Чимин хватает выключенный телефон, который, видимо, сел, и выбегает из комнаты. Кухня встречает парня витающими в воздухе сладкими ароматами блинов и сливок. Пак подскакивает к колдующей у плиты матери и крадёт из тарелки пару её творений, за что шутливо получает по рукам, как в детстве, и громко хохочет.       — Чимин, сядь за стол и нормально поешь, ну что ты как маленький? — мама бросает всё ту же, повторяющуюся из раза в раз, фразу, и Чимин чувствует приятное тепло, разливающееся внутри и, словно целительная мазь, обдающее болезненные порезы на сердце успокаивающим эффектом.       — Прости, мам, не могу, — выходя из кухни, Чимин хватает с вешалки около входной двери, заботливо постиранную мамой и приятно пахнущую, ветровку и добавляет чуть громче, накидывая её на плечи на ходу: — Я опаздываю, сегодня занятие у младшеклассников. Вечером вернусь, не скучай. Пока-пока, — помахав на прощание, парень выбегает из дома, направляясь к, находящейся в паре сотен метров, автобусной остановке.       Пока он спешит, мысли в голове наконец немного затихают и дают долгожданную передышку. Добравшись до студии, Чимин отмечает, что всё-таки успел вовремя, и у него ещё есть десять минут на нормальную разминку и подготовку. Он просит у коллег зарядку, решая зарядить севший телефон, пока есть время, и идёт в раздевалку, чтобы сменить уличную одежду на удобное трико и майку, из-за глубокого выреза на которой снова заглядывается на свежее тату. Естественно, он все ещё не свыкся с мыслью, что оно у него есть, но реагирует уже спокойнее и даже любуется им. Рисунок действительно невероятно красивый и полностью подходит стилю и вкусам Пака, поэтому парень рад, что не набил какую-то глупость, и совсем не жалеет.       Занятие проходит, как всегда, мило и слишком быстро, хотя вначале Чимин тратит минут пять на то, чтобы выслушать восторженные восхищения красивым узором от детей и особо смелым — разрешить потрогать тату. Спустя два с половиной часа он прощается со своими юными учениками, проводит их ко входу и передаёт в руки родителям или няням. Так как студия останется пустовать ещё ближайшие два часа, он решает и сам позаниматься в уютном одиночестве, лишь после этого покидает студию, прощаясь с остальными работниками. Выйдя на улицу, Чимин любуется плавно заходящим за горизонт солнцем и подставляет под угасающие розовые лучи лицо. Простояв так пару минут, он задумывается над тем, куда отправиться дальше: «Было бы неплохо забрать кое-какие вещи из квартиры, — смотрит на часы на запястье и прикидывает, сколько времени у него есть, пока Минсон не вернётся с работы. — Должен успеть. Хотя, учитывая, что он всегда задерживается, можно даже не торопиться».       До квартиры добираться он решает на такси и, подождав ещё минут десять машину, быстро доезжает до своего района. Расплатившись с водителем и покинув транспорт, он выходит и бросает взгляд на тёмные окна, выходящие во двор. Пока Чимин поднимается по ступенькам, он думает о том, что ему очень нравилась эта квартира, но оставаться в ней больше не хочется, так как каждый уголок здесь наполнен воспоминаниями, которые будут колоть его в самые неподходящие моменты и приносить ноющую боль. «Лучше покончить со всем и начать жить заново», — принимает решение, подойдя к нужной двери. Отыскав в кармане ключи, Пак отпирает квартиру и входит в маленькую прихожую, включая свет и разуваясь. Чтобы не медлить и не задерживаться из-за назойливых мыслей на каждом шагу, он быстро направляется в спальню и достаёт из комода сумку, скидывая туда всё, что нужно в первую очередь. Далее направляется в ванную, собирая там необходимые средства по уходу и прочую косметику, но внезапно прерывается, услышав хлопок входной двери.       «Нееет, ну почему именно сейчас?», — обречённо вздыхает и плетётся назад в спальню, понимая, что уйти незамеченным уже не получится.       — Чимин? Ты здесь? — слышится голос Минсона из прихожей, а затем раздаются быстрые тяжёлые шаги, стремительно приближающиеся к двери комнаты.       Чимин в эту секунду готов провалиться сквозь землю, лишь бы исчезнуть и не попасться на глаза парню. Он лихорадочно мечется взглядом по комнате, ища хоть какое-то укрытие, но, разумеется, не находит. Минсон распахивает дверь и застывает в проёме, облегчённо выдыхая. Он делает несколько неуверенных шагов к Паку и, когда видит, как тот напрягается, отступая назад, останавливается.       — Я звонил тебе весь день… — начинает, придавая голосу максимально учтивый и виноватый тон, на что Чимин усмехается, ведь так внимательно Минсон с ним ещё никогда не говорил.       — Зачем? — бросает короткий, настолько ядовитый вопрос, что, будь он жидкостью, тотчас превратился бы в самую разъедающую кислоту и уничтожил некогда красивое лицо в доли секунды.       — Как это, зачем? Слушай, Чимин, я понимаю, ты обижен, но мы должны поговорить и решить это недоразумение… — снова делает попытку приблизиться к Паку, но тот шипит дикой кошкой, разъярённо пресекая любые попытки наладить контакт.       — Что ты несёшь?! — кричит Чимин, даже не пытаясь успокоиться и взять себя в руки. То, что говорит Минсон, повергает его в шок. — Недоразумение? Серьёзно? Ты совсем придурок или притворяешься?! Измена — это, по-твоему, недоразумение, блять? — злость всё больше берёт контроль над разумом парня. В конце концов, у всего есть предел. Слёзы закончились, пришла стадия гнева. Чимин тяжело дышит, его ноздри раздуваются, а из ушей скоро повалит горячий, обжигающий пар, пока Минсон, сам того не понимая, подливает масла в огонь своими жалкими попытками оправдаться и приуменьшить проблему.       — Чимин, пожалуйста, давай успокоимся и спокойно всё решим. Ничего сверх ужасного не произошло… — всё же, в пару широких шагов сократив расстояние, Минсон берёт Пака за руку и пытается притянуть ближе, но тот не даётся и гневно брыкается. Уклонившись от когда-то родных и любимых ладоней, Чимин замахивается и влепляет по так раздражающему сейчас лицу звонкую, жгучую пощёчину.       — Не смей больше касаться меня! Ты потерял это право, когда не смог удержать свой член в штанах, — пока Минсон ошарашенно прижимает ладонь к покрасневшей щеке с отчётливым следом чужих пальцев, Пак обходит его, толкая плечом, запихивает в сумку оставшиеся вещи и осматривает комнату в последний раз, проверяя, не забыл ли что-то.       — Да что с тобой? — раздражённо восклицает парень, разворачиваясь и утыкаясь в спину Чимина удивлённым взглядом. — Почему ты вдруг такой злой и жестокий? Да, я оступился, но можно же и простить один раз, и всё снова будет как раньше, ты ведь любишь меня, а я…       — Нет! Закрой рот! Просто закрой рот и не продолжай, ты только хуже делаешь! Ты вообще слышишь себя? — Пак пытается обуздать необъятный гнев, бушующий внутри, словно море в шторм, чтобы не накинуться на Минсона и не разодрать его, как тряпичную куклу. — Оступился? Один раз? Думаешь я поверю в эту наглую ложь? Вы с этим парнем хорошо знаете друг друга, он даже не удивился, когда узнал, что я твой парень! И ты хочешь, чтобы я поверил, что это было один раз? Ты думаешь, я идиот? — кричит во весь голос, чтобы вылить хоть куда-то плещущуюся в груди раскалённую лаву, грозящую выжечь все органы дотла.       — Да какая разница, сколько раз это было? Это вышло случайно и больше не повторится, давай просто забудем и будем жить дальше, это так сложно что ли? — Минсон тоже поднимает тон голоса, крича на Пака в ответ, но потом тяжело вздыхает и примирительно разводит руки в стороны. — Ты всегда был таким добрым и понимающим, пойми и в этот раз, что тебе стоит? — ничему не учится на ошибках, снова пытаясь приблизиться к парню. — Чимин, нам же было хорошо вместе, разве это ничего не значит для тебя? Как ты можешь вот так всё оборвать?       — Какой же ты ублюдок, — роняет Пак себе под нос, скорее сам делая вывод, чем адресуя это Минсону, который, впрочем, отчётливо всё слышит и удивлённо смотрит на Чимина. — Как жаль, что мне понадобилось так много времени, чтобы это понять, — он поворачивается к бывшему парню и осматривает того, как самое ничтожное существо на Земле. — Действительно, уже не имеет значения, сколько раз это было. Я больше не хочу быть добрым и понимающим, ты этого попросту не ценишь и не заслуживаешь. Нам было хорошо, потому что мы не были вместе: ты был с другим, а я — один, — грустно улыбается, вспоминая каждый проведённый здесь вечер в одиночестве. — Это ты всё оборвал, не перекладывай на меня вину.       — Я? Ты действительно так думаешь? Да ты был один, потому что сам постоянно отказывался ходить куда-то со мной! — лицо Минсона больше не выражает сожаления или вины, он видит, что это не работает, поэтому переходит к другому оружию — обвинениям, ведь, как говорят, лучшая защита — это нападение.       — Извини, но мне, в отличие от тебя, не нравится проводить время, ужираясь дешёвым алкоголем и обкуриваясь травкой до потери пульса, — в который раз объясняет Чимин, больше не стараясь смягчить формулировку.       — Вот как, так в чём дело? Мы могли бы ходить по элитным ресторанам, есть лобстеров и пить дорогущее вино, если бы не ты! — вырывается неожиданно с вытянувшихся в оскале губ. Чимин удивлённо смотрит на парня, не понимая, что он имеет в виду, пока тот не продолжает: — Знаешь, ты бы мог хотя бы раз попросить денег у своих богатеньких родителей, и мне бы не пришлось столько работать. Мы могли бы вообще не работать и жить припеваючи, но ты же такой принципиальный: «Мы всего добьёмся сами» и прочая лабуда. А я, может, не хочу добиваться сам! Для чего я вообще за тобой столько бегал? Чтобы получить вот это? — разводит руки в стороны, показывая на их маленькую, непрезентабельную квартирку.       — Что? Ты для этого со мной встречаться начал? Просто хотел денег? — едва слышно произносит Чимин, на его плечи будто опускается вселенский груз предательства и несправедливости, придавливая парня к земле. — Да ты просто тварь, Кан Минсон! Ты даже мизинца моего не стоишь. Больше никогда не хочу видеть тебя, не попадайся мне на глаза, иначе я просто раздавлю тебя, как жалкого слизняка, коим ты и являешься, — схватив с кровати собранную сумку, он резко разворачивается на пятках и стремительно покидает комнату, а затем и квартиру, оставляя позади спущенные в унитаз два года своей жизни.       Он действительно больше не плачет — просто не хочет. Злость всё ещё бурлит внутри, желая найти выход, но Чимин старается сдержаться, пока едет в такси домой, чтобы не сорваться на ни в чём не повинного водителя. Хочется кричать и ломать всё, что попадётся под руку, от осознания своей ошибки. Почему он не замечал, с каким гнилым человеком живёт под одной крышей и строит отношения? «Родители были правы: я — слепой дурак», — подводит итог, вылезая из автомобиля и заходя в дом. Тот встречает его гробовой тишиной, с чего Пак делает вывод, что мамы с папой нет дома. Стянув ветровку, задумчиво бросает её на вешалку и, поднимаясь по лестнице в свою комнату, вспоминает, что у отца на работе сегодня какое-то мероприятие и, видимо, они там. «Хоть у кого-то вечер удался», — думает парень, толкая дверь в свою комнату, и на автомате клацает выключателем.       — Твою ж мать! — испуганно вскрикивает, замечая сидящего на стуле мужчину в чёрных, как ночь, одеждах. Привыкая к яркому освещению, он узнаёт идеальное, будто слепленное самым талантливым скульптором, лицо. — Чонгук? — растерянно изучает взглядом того, вспоминая абсолютно идентичный образ из сна, даже одежда та же.       — Почему ты меня не позвал? — требовательно спрашивает тот, поднимаясь и подходя ближе к Чимину.       — Наверное потому, что ты не оставил мне ни номера телефона, ни адреса — ничего, а по одному имени найти тебя не так-то просто, — приводит логичные аргументы парень, непонимающе уставившись на мужчину.       — Я же написал, тебе просто надо было позвать меня, тату…       — Поможет? — перебивает насмешливо, замечая недоумение на лице напротив. — Что за чушь? Как рисунок, непонятно откуда взявшийся на моей спине, поможет мне найти тебя? — не утихшая злость снова поднимается в теле Пака, примешиваясь к раздражению от непонимания странного человека, стоящего перед ним, и от того, что Чимин так и не вспомнил прошлый вечер и их знакомство.       — Опять всё по новой? Ты же вчера поверил мне, что произошло за сегодняшний день, что ты снова смотришь на меня такими удивлёнными глазами? — раздумывает Чонгук, больше обращаясь к самому себе, чем к Паку.       — Поверил тебе? — едва ли не смеётся Чимин, но серьёзное лицо мужчины мгновенно помогает исчезнуть даже намёку на улыбку. — Подожди, ты же не имеешь в виду, что… — парень застывает, пока в его голове проносятся обрывки сна, на самом деле являющиеся вовсе не сном. — О, Боже… То есть, я хотел сказать… Короче, ты понял, — Пак роняет на пол свою сумку и хватается руками за голову, которая, кажется, уже распухла от шока прошедших суток.       Он никогда не чувствовал себя таким глупым, обманутым дураком, как за последние двадцать четыре часа. Это осознание заставляет гнев с новой силой захватить тело Чимина, и он, не до конца понимая, что делает, но желая куда-нибудь вылить свои чувства, чтобы не взорваться от них, с полной решимостью ударяет своим маленьким кулаком по крепкой груди. Удар оказывается несильным и скорее приносит больше боли самому Паку, чем Чонгуку, но это не мешает парню замахиваться снова и снова, отчаянно крича:       — Ты издеваешься надо мной? Не мог оставить хоть какой-то намёк на то, что это было по-настоящему? Я думал, что это всё сон! Никак не мог понять, почему не помню вчерашней ночи и как попал домой! Думал, что сошёл с ума! — наносит последний отчаянный удар двумя болящими, уставшими руками и тяжело дышит, резко опуская их.       — Успокоился? — Чонгук берёт лицо парня в плен своих нежных ладоней и склоняется ближе, заглядывая в глаза и усмехаясь. В голове Пака снова всплывает флешбэк вчерашнего вечера, а эта ухмылка бесит его до жути, хочется стереть её с прекрасного лица. Он не отдаёт отчёта своим действиям, когда внезапно сокращает оставшиеся между их лицами жалкие сантиметры и впивается в маняще красивый изгиб мягких губ.       Настойчиво сминая чужие уста, он почти сразу углубляет поцелуй, проникая языком в податливо приоткрытый рот, отчаянно впиваясь пальцами в широкие плечи и высоко запрокидывая голову, чтобы было удобнее. Чонгук всего на секунду удивлённо замирает, а после принимает правила игры парня, позволяя изучать себя и так же вцепляясь руками в хрупкую тонкую талию Пака. Он без особых усилий приподнимает того над полом, прижимая к своему крепкому телу ещё ближе. Чимин настолько сильно влияет на него, что божеству сносит крышу от их неожиданного плотного контакта. Он теряет контроль и толкает парня спиной к стене, придавливая спереди своим телом, захватывает ведущие позиции в их голодном, соперническом поцелуе, смакуя желанные, пухлые губы, вгрызаясь в них, словно в самый сочный стейк, и тут же зализывает, заставляя Чимина скулить. Пак пытается сдвинуться с места и толкнуть к кровати ненасытное, дорвавшееся до своего десерта божество. Когда Чонгук понимает, что от него хотят, то перехватывает парня поудобнее, заставляя обвить свой торс ногами, и несёт к постели, спускаясь губами к шее. Уложив ценную ношу, он накрывает её собой и снова впивается страстным поцелуем в сладкие припухшие губы. Они целуются долго и горячо, периодически захватывая в плен то верхние, то нижние губы, кусаются почти до крови, и вылизывают языки друг друга, пока из лёгких не исчезает весь воздух.       Оторвавшись от лица божества, Чимин делает отчаянные глотки недостающего воздуха, словно рыба, выброшенная на берег, и толкает Чонгука в плечо, меняя их местами и усаживаясь на крепких накаченных бёдрах. Он игриво смотрит в полностью чёрные глаза напротив и начинает тереться через одежду возбуждённым вставшим членом о пах мужчины. Тот машинально укладывает ладони на пышные, упругие половинки, будто там им и место, и ощутимо сжимает, помогая Паку совершать поступательные движения тазом и направляя его. Парень снова тянется за поцелуем, сталкиваясь с Чонгуком зубами, и чувствует себя самым голодным человеком на планете, которому дали доступ до безмерного количества еды: он хватает всё без разбору, но никак не может насытиться, с каждым мгновением желая лишь больше и больше. Снова оторвавшись от вкусных губ, он пошло слизывает тянущуюся между устами ниточку слюны и спрашивает:       — Прости за глупый вопрос, но тебе ведь можно заниматься сексом? — божество удивлённо смотрит на него, также пытаясь отдышаться и привести немного мысли в порядок. — Ну, ты ведь Бог, мало ли, целибат или у вас это запрещено…       Чонгук не сдерживается и громко хохочет, а Чимин залипает на этом мгновении. Мужчина прекрасен, а, когда улыбается, становится просто невероятным. Парень внимательно рассматривает его, подмечая каждую морщинку в уголках глаз, милые ямки на щеках и очаровательную родинку под нижней губой. В эту секунду ему хочется стать художником и сотворить самый большой на свете портрет с этим прекрасным лицом.       — Такого у меня ещё никто не спрашивал, — произносит, наконец прекращая смеяться. — Ты просто потрясающий! — нежно целует в раскрасневшиеся губы и гладит поцелованную солнцем, персиковую кожу щеки большим пальцем. — Да, мне можно заниматься сексом, Чимин.       — Вот и хорошо, потому что я хочу тебя, — счастливо-соблазнительно произносит Пак, хватаясь руками за гладкую шёлковую рубашку мужчины, и тянет её вверх.       Чонгук послушно поднимает руки, помогая ему, а затем так же избавляет парня от верха, откидывая свитер куда-то в сторону. Чимин проводит пальцами по оголённому торсу от груди до самой кромки брюк, слегка царапая ногтями. Он изучает косые мышцы, надавливает, ощущая, как они напрягаются под настойчивым касанием. Склонившись к напряженному прессу, Пак оставляет на нём нежные влажные поцелуи, выбивая из губ божества рваный выдох, затем, довольно улыбаясь, отстраняется. Выудив из тумбы смазку, парень быстро возвращается на место и снова глубоко целует Чонгука, пока греет тюбик в руке. Мужчина легко переворачивает их, снова демонстрируя свою невероятную силу, и размещается между разведённых стройных ног. Он забирает лубрикант из рук Чимина, пока рисует губами дорожку от чётко очерченного подбородка к призывно открытой шее, будто желающей быть помеченной, и ниже — к напряженным торчащим соскам. Захватывает их в плен горячего рта, несдержанно прикусывает, выбивая из Пака громкий высокий стон, зализывает, словно извиняясь, и движется дальше. Целует аккуратную маленькую ямку пупка и место под ним, а затем отстраняется.       — Я сам растяну тебя, — не спрашивает — ставит перед фактом, распаляя Чимина ещё больше низким рокочущим голосом. Тот неосознанно кивает болванчиком, тянется к пуговице, расстёгивая вместе с ширинкой, приподнимает бёдра и быстро, совсем не грациозно, стаскивает с себя штаны до щиколоток, нервно дёргая ногами и скидывая их на пол. Торопливо укладывается назад, представая перед Чонгуком в одном белье, на котором виднеется маленькое влажное пятнышко выступившей смазки. Он лежит смущённо под изучающим, словно сканер, взглядом и не знает, куда деть трясущиеся от предвкушения руки.       Чонгук вспыхнувшими, горящими расплавленным золотом глазами изучает каждый миллиметр открывшегося перед его взором действительно божественного тела, желая касаться его долго, дразняще и мучительно, но откладывает это до следующего раза, так как ноющая неудовлетворённость неприятно напоминает о себе, упираясь в раздражающую ткань брюк. Решив больше не медлить, божество цепко впивается взглядом в наполненные таким же сильным желанием глаза напротив и, не отрываясь от них, тянется к белью Пака, вынуждая того приподняться, чтобы избавиться от последней жалкой преграды между голодным взором и хрупким, обнажённым и наэлектризованным телом.       Чимин продолжает наблюдать за точёным лицом, когда взгляд Чонгука опускается к тому, что было скрыто до этого, и весь воздух из лёгких парня куда-то магическим образом исчезает. Так на него ещё никогда и никто не смотрел, будто Бог здесь не Чонгук, а сам Чимин, мужчина зависает изваянием, молчит, даже не моргает. Его восхищение читается в каждой чёрточке: в уголках напряжённых губ, едва заметно трепещущих ресницах и сдвинутых к носу бровях.       — Ты — искусство, Чимин. Прекрасен настолько, что не описать словами. Даже Луна по сравнению с тобой меркнет, — произносит, серьёзно глядя в глаза, открываясь и показывая, что каждое слово — абсолютная правда. Пак краснеет от этих слов и прячет рвущуюся на лицо улыбку в сгибе локтя.       — Перестань, — всё же широко улыбается, от чего глаза превращаются в маленькие щёлочки. — Может начнём уже? Иначе я сейчас умру от смущения, — поворачивает голову в сторону, только бы не смотреть на мужчину.       Чонгук отмирает, прокашливаясь, и снова берёт в руки отложенную в сторону смазку, открывает тюбик и принюхивается к вкусному, сладкому аромату, параллельно спрашивая:       — Перевернёшься? — отодвигается немного, давая парню место для движений.       Чимин осознаёт, что так не будет видеть пристального взгляда и облегчённо выдыхает, хотя то, что он не будет видеть Чонгука в принципе немного расстраивает. Улёгшись на живот, он прекрасно понимает, какой позы от него ждут и медленно приподнимает задницу, раскрываясь ещё больше и опираясь на колени. Всё затихает, и никаких движений не происходит, с чего Пак делает вывод, что мужчина снова смотрит.       — Хватит пялиться, — требует, почти пища, и тут же слышит, как божество медленно втягивает воздух через нос, а затем слышится чавкающий звук выдавливаемой смазки.       Чонгук опять это делает: залипает на красивый глубокий прогиб изящной спины с проступающими рёбрами и выступающими позвонками, покрытыми его меткой, которая невероятно гармонично смотрится на теле Чимина. Между ними образовалась связь, из-за которой притяжение к человеку стало чувствоваться ещё сильнее. Богу хочется смотреть на него и трогать каждую секунду своего существования. Откладывая тюбик, он опускает свободную ладонь на мягкое полушарие, гладит и слегка сминает, а второй, мокрой и влажной от лубриканта, смазывает напрягшийся вход. Растирает жидкость по сморщенной кожице и постепенно вводит внутрь указательный палец, фаланга за фалангой. Чонгук размеренно толкается в горячую узость, пропихивая новые порции смазки и растягивая тугой анус. Когда палец свободно двигается внутри, мужчина добавляет второй, прокручивает их, оглаживает скользкие стенки и двигается настойчивее.       Чимину так приятно, что он не замечает, как начинает двигаться навстречу, насаживаясь глубже, и звонко стонет, когда Чонгук добавляет третий палец, вгоняя их вместе максимально глубоко и раздразнивая набухающее чувствительное местечко. Он неистово дёргается, мечется по постели от дикого наслаждения, и снова чувствует нечеловеческий голод. Хочется ещё больше. Наперекор желаниям слезает с облюбованных длинных пальцев, потому что терпеть уже просто невозможно, и оборачивается, бросая через плечо:       — Достаточно, я готов, — едва дыша, шепчет и, сглотнув скопившуюся во рту слюну, умоляюще добавляет: — пожалуйста…       Чонгук успокаивающе гладит парня по уставшей, напряжённой спине, наклоняется и запечатлевает нежный поцелуй на пояснице, прямо между очаровательными ямками Венеры. Выдавливает на ладонь большую порцию смазки, распределяет по колом стоящему члену и ещё раз широко мажет по растянутому колечку, чтобы точно убедиться, что Чимину не будет больно. Божество пристраивается влажной головкой ко входу и медленно входит, погружая в отверстие всю длину, сантиметр за сантиметром. Ненадолго замерев внутри, он тянется рукой к животу Пака, поглаживает напряженный пресс и спускается к перевозбуждённому члену. Берёт его в ладонь и ритмично водит вверх-вниз, чтобы отвлечь от неприятных ощущений.       Чимин, задержавший до этого дыхание, медленно выпускает воздух сквозь сжатые зубы, мысленно благодаря мужчину за заботу, ведь его уловка работает, и легкая боль от растяжения постепенно уходит, уступая место порочному удовольствию, омывающему волнами пышущее жаром тело. Он мучительно медленно подаётся вперёд, а затем снова насаживается на крупный орган, шлёпаясь задницей о пах Чонгука. Тот понимает сигнал и прекращает ласкать сочащийся смазкой член Пака, выпрямляется и, схватившись руками за узкую талию, выходит из парня, оставляя внутри только головку, а затем резко толкается. Чимин блаженно прикрывает веки, закатывая глаза, и отчаянно сжимает в руках скомканное покрывало, пытаясь хоть за что-то ухватиться. Чонгук ускоряет темп, от чего по комнате разносятся звонкие пошлые шлепки вперемешку с непрекращающимися стонами-вскриками Пака. Ноги Чимина разъезжаются, и ему не хватает сил снова приподняться, он, словно мягкое масло, плавится на постели от жара, разливающегося в животе. Его разум в агонии, окончательно теряет связь с реальностью, а перед глазами лишь яркими разноцветными пятнами пульсирует неумолимо накатывающее блаженство. Быстрые и точные толчки приходятся точно по простате, разжигая костёр из месива эмоций ещё больше, и Чимин отпускает себя, сильно и долго кончая, пока Чонгук продолжает рвано вколачиваться в него, вдавливая в постель и продлевая ослепляющий, сверхъяркий оргазм. Когда удовольствие начинает граничить с болью, божество покидает покрасневшее, истерзанное отверстие и, проводя пару раз по своему члену, кончает на задницу и бёдра Пака, пачкая его белёсыми струями семенной жидкости.       Он устало валится на бок и притягивает к себе расслабленное тело Чимина. Тот, кажется, даже пальцем пошевелить не способен, будто снова попал под устрашающую силу божества, хотя так и есть, только теперь сила немного другая, более приятная. Ещё пару минут они лежат молча, приходя в себя и восстанавливая зрение от послеоргазменного мутного тумана. Затем Чонгук вспоминает горящего праведным гневом парня, ворвавшегося в комнату, и спрашивает о причине такого эмоционального всплеска, а Пак, понимая, что тот слишком хорошо его чувствует, решает рассказать правду о неприятном диалоге с Минсоном и тому, какими признаниями он обернулся.       Божество внимательно слушает, и с каждым словом его лицо приобретает всё более злое выражение: черты заметно обостряются, а выразительные челюсти сжимаются до почти слышного скрежета. Он задумчиво хмурится, кажется, больше не слыша того, что говорит Чимин, а в глазах буквально на секунду мелькает тот жуткий, леденящий душу огонёк, обещающий сжечь всё на своём пути…

🎃🎃🎃🎃🎃

Минсон после ссоры с парнем отправляется на очередную тусовку и проводит время, как и говорил Чимин, упиваясь алкоголем и обкуриваясь травкой. В какой-то момент он чувствует непреодолимое желание выйти на улицу и покидает громкий, переполненный народом дом. Он закуривает сигарету, чувствуя, как голова сильно кружится, будто на карусели, а яркие огни фонарей, соседних зданий и фар несущихся по дороге машин сливаются в одно сплошное пятно. Минсон делает несколько нетвёрдых шагов в неизвестном направлении и глупо улыбается большому, стремительно приближающемуся жёлтому блику, пытаясь ухватить руками. Визг тормозящих шин разносится по округе и привлекает стоящих на улице людей, которые громко вскрикивают, когда по ушам бьёт громкий болезненный звук столкновения. Лёгкое, словно перышко, тело отлетает на несколько десятков метров, катясь кубарем по земле, и теряя любые эмоции ещё до того, как останавливается. Пустые, ничего не выражающие глаза безвольно глядят в небо, на яркую полную Луну, которая неумолимо отдаляется от Земли со скоростью четыре сантиметра в год, как отдалился и тот, о ком парень думает в последнюю секунду перед тем, как теряет сознание. Одинокая слеза медленно скатывается по окровавленному лицу. Когда Минсон, чудом выживший после ужасающей аварии, будет лежать в больнице, переосмысливая всю свою жизнь и каждый поступок отдельно, его не навестит ни парень, с которым он изменял Чимину, громко выстанывающий во время произошедшего с Каном другое имя, ни его лучший друг, кому это имя принадлежит…

🎃🎃🎃🎃🎃

      Чонгук так же резко и неожиданно отмирает, удовлетворённо усмехаясь своим мыслям. Пак этого даже не замечает и, закончив рассказ, затихает, чувствуя облегчение от того, что с кем-то поделился переживаниями. Мужчина нежно гладит его по голове и сладко целует, помогая оттеснить на задний план эти неприятные воспоминания.       — То, что только что было, — смущённо начинает парень, — я такого ещё никогда не чувствовал. Это было как взрыв вулкана: я ощущал одновременно всё, причём так ярко, удивительно… — не понимая, как ещё объяснить, затихает.       — Да, знаю, я тоже. Думаю, это из-за метки, — ловит удивлённый непонимающий взгляд Чимина и продолжает: — Тату — это моя метка. Прости, кстати, что оставил её, не обсудив это с тобой, не знаю, почему так поступил, мне жаль, — опускает глаза из-за внезапного чувства вины, но Пак тут же приподнимает его лицо за подбородок и осторожно целует в губы, не проникая в чужой рот, а просто касаясь, успокаивая.       — Она очень красивая, — гладит чужие острые скулы, невольно задумываясь. — И, если когда-нибудь ты заберёшь её назад, я набью такое же тату, потому что она безумно нравится мне, — грустно опускает уголки губ, быстро отворачиваясь, чтобы не показывать ненужных эмоций. Чонгук на секунду удивляется, а после счастливо улыбается, прижимая парня к себе ещё ближе.       — Глупый, я не могу её забрать, поэтому и извиняюсь. Она навсегда. Теперь мы связаны навечно, Чимин, — Пак резво поворачивается назад, вглядываясь в чёрные, как ночь, глаза не умеющие врать, и ищет в них ответы, которые божество сразу же озвучивает: — Это чистая правда. И то, что произошло между нами, тому доказательство — мы переплелись не только телами, но и душами: ты чувствовал меня, а я — тебя, не просто физически, а эмоционально. Я могу слышать, что ты чувствуешь, и ты, если хорошо постараешься, сможешь так же. И позвать меня, вообще-то, тоже, — добавляет с улыбкой, сцеловывая ответную с полюбившихся ему пухлых губ. — Хочешь попробовать? — зазывающе предлагает, а Чимин заинтересованно приподнимается, быстро кивая. — Итак, что я чувствую? — серьёзно спрашивает, мысленно посылая свои эмоции по связывающей их невидимой нити, похожей на ту, которую парень мечтал протянуть друзьям Минсона, чтобы установить хоть с кем-нибудь контакт, в котором так отчаянно нуждался, только различие в том, что эта крепкая и прочная — настоящая. Пак смешно напрягает лицо, пытаясь что-то услышать, но ничего не выходит, от чего он расстроенно вздыхает. — Сосредоточься, не пытайся угадать, просто откройся и почувствуй, — напутственно произносит Чонгук, и Чимин послушно пробует снова.       Он старается очистить разум и всем своим существом потянуться к мужчине. Сначала не происходит ничего, и Пак почти разрывает хрупкую связь, но внезапно ощущает нежное, приятное тепло, поднимающееся от пальцев ног, проникая в каждую клетку тела, до самой макушки. Оно не похоже ни на что, что когда-либо чувствовал парень. Это тепло имеет такую силу, что способно растопить самые большие и крепкие ледники, оно пока ещё незрелое и неокрепшее, но без сомнений станет таким, и Чимин знает, что это за чувство. Он будто снова возвращается в своё тело и блестящим взглядом бегает по прекрасному лицу божества, не веря, что всё действительно так и происходит с ним. Широко улыбнувшись, он шмыгает носом и счастливо шепчет:       — Знаешь, кажется, я чувствую то же самое…