До встречи в иной жизни
1 января 2024 г., 11:40
— Да ты уже заебал меня со своими изменами! — Чуя с размаху ударяет кулаком стол, чуть не разлив жидкость в стакане.
— Ты меня в край заебал вечными похождениями в бар! — Дазай развёл руками, а следом демонстративно тыкнул пальцем в парня напротив.
И это нормально. Вновь в этом пустынном холодном месте творится хаос средь бела дня. Тут снова летают крики, разрезая тишину здания, делая больно каждому. Резко стреляют молнии яркого гнева, что так и мечутся попасть в кого-нибудь, лишь бы унять свой пыл. Шторм посреди ясного неба, что направляется уничтожить всё на своём пути. Эмоции выливаются из краёв, и никто не может их сдержать. А это и не надо. Тут, именно в этой квартире, такое происходит ежедневно, и это уже вошло в привычку. Здесь нет тишины, нет. Никогда. Ссоры царствуют практически всё время их нахождения вместе. Это странно, но так и есть. Никто даже не пытается это исправить, говоря, что это происходит постоянно, а значит, что силы тратить будет впустую.
Квартира небольшая, но достаточно вместительная. При входе тебя встречает невысокая деревянная вешалка, что стоит на нескольких ножках, как осьминог в водоёме. Впереди шкаф, большой и тёмный с тысячью разных дверей, что открывают пространство полок. Здесь разлом. По одну сторону идёт неширокий коридор, что ведёт, кажется, на кухню, по другую сторону две идентичные двери спальных комнат. Кухня тёмная, набитая гарнитуром, по середине стоит круглый стол мраморного цвета, вокруг которого располагаются два стула. Боже, какие же они неудобные при сиденьи.
— Я хотя бы не сплю каждый день с разными шлюхами, в отличие от некоторых, — Накахара фыркает, поворачиваясь в сторону, лишь бы не видеть лицо шатена.
— Ой-ой-ой, какие мы неженки! Вы посмотрите только, затронули честь мелкого засранца! — брюнет дразнится, выворачивая пальцем круги в воздухе. — Зато я не бухаю каждую ночь в баре, на утро приходя полным отбросом.
— А ну-ка повтори. Что ты там про меня сказал? — рыжий смотрит из-под лобия, делая лицо, полное отвращения.
И это необратимый процесс. Эти никому ненужные ссоры, что только портят жизнь и отношения, каждый раз становятся всё больше и больше, и от них нет спасения. Они не хотят меняться, не хотят прекращать, им и так хорошо. Эта боль, прожжённая глубокой зависимостью, убивает всё живое внутри.
— Что-что? Ты у нас ещё и глухой? О Боги, ну что за напасть! — Осаму скрестил руки, будто молясь Всевышнему, чтобы тот даровал спасение. — Ах, я сказал, что ты каждое утро приходишь домой пьяным отбросом.
— Думай, что втираешь мне тут. Я не бухой, а просто усталый прихожу! — Чуя вновь хлопает ладонью по столу, но на сей раз алкоголь всё-таки чуть разливается по поверхности. — Блять, бесишь, съеби, будь добр.
И это, пожалуй, забавляет. Это так глупо, что наблюдать за этим просто прекрасно. Посылать друг друга при любой возможности уже вошло в привычку. Но это такое доверие. Ты знаешь, что за твои слова тебя никто не осудит и не убьёт. Знаешь, что только тут можешь полностью выговориться, даже если такой способ не самый приятный. Ты в курсе, что по-другому просто нельзя.
— Взаимно, Чибик.
— Сдохни, тварь.
— Как пожелаешь. Когда-нибудь обязательно, но лишь потому, что я сам захотел, обиженка, — закатив глаза, шатен поворачивается спиной к кухне, собираясь уйти.
Этого же никто не запрещал? Приносить друг другу боль и физическую, и моральную — вошло в смысл жить. Пичкать мозг мыслью, что селфхарм — крутой способ утолить жажду смерти, тоже не дело, но их же не учили думать иначе. Умереть же можно разными способами: перерезать вены, спрыгнуть с многоэтажного дома, наглотаться таблеток, повеситься, прыгнуть под транспорт и много-много ещё. Кто-то может сказать: «Ты конченный? Зачем убивать себя?», а ответить будет нечего. Но им можно. Можно душить друг друга, пока один крепко спит, можно делать новые шрамы, пока тот не успел сбежать, можно кусать и оставлять ожоги, почему нет? Они не против.
— Боже, как мне жаль того человека, что полюбит тебя. Он же не знает, какой ты подонок на самом деле, — рыжий хватает стакан с жидкостью и, не смотря на движение перед собой, делает несколько хороших глотков спиртного.
— Ах, смею напомнить, что недавно именно ты жить без меня не мог, так что пожалей себя, окей? — Дазай смеётся, отмахиваясь от злого чёрта рукой.
— А кто-то добивался моей любви несколько лет, потому что места себе не находил всё это время. Кажется, он даже клялся мне в... — но не успевает тот договорить, как его рот накрывает чужая ладонь.
— Помолчи, а?
Привязанность без любви.
Это ужасное чувство. При нём кажется, что ты настолько нуждаешься в другом человеке, что без него уже жить просто не можешь. Дышать становится тяжелее, голова не хочет нормально работать, конечности затвердевают, а всё почему? Тебе не хватает кого-то. Кого-то родного и желанного, того, с кем у тебя прибавляется воздух в груди, с кем ты можешь летать, без кого ты мёртв. И нет, это точно не любовь. Что?
— Господи, фу, — отвечает Накахара, смахнув руку шатена в сторону, — не прикасайся ко мне. Противно.
— Да мои руки самые лучшие и нежные, умеют делать всё на свете, в отличие от одного индивидума, что может ими только стакан держать, — Осаму ухмыляется, наконец повернув голову назад. — И в постели ты тоже ужасен, Чибик.
— Захлопни варежку, Осаму, — Чуя вновь тянется к стакану, вмиг опустошая его.
Любовь любовью, но даже без неё можно приносить себе удовольствие. Пока ты с ним, пока ты живёшь с ним под одной крышей, пока ты цветёшь – тебе можно всё. И весь мир открывается, и жить легче. Но когда время проходит, и ты начинаешь понимать, что всё это было иллюзией – вновь погибаешь. Всё чудесно! Ты с этим человеком вместе! А что дальше? Ты вдруг понял, что лишь привязался.
— Эй, и прекрати пить, воняешь своим месивом на весь дом, — кричит Дазай из соседней комнаты.
— Ага, конечно, всё ради тебя, — и снова стакан наполнился крепким алкоголем.
Это убивает. Это нормально? Боже, да нихрена не нормально, но они искренне верят, что всё станет как прежде! Они знают: этого не случится. Ничего не будет. Они вновь и вновь станут ссориться друг с другом, пока им не надоест. Пока силы не кончатся, и они упадут на кровать, крепко обнимаясь.
Это чувство чудовищно, это тяжело осознавать, что ничего не можешь сделать, но так хочется выйти из кошмара. И это всё будет нарастать, накладывается слоями, образуя шар, а потом: бам! И останется лишь боль и одиночество, и ты больше ничего не почувствуешь, кроме страха.
И ты хочешь кричать:
любви?
Это хреново. Они знали, что с каждым днём их любовь гасла, оставляя после себя лишь неприятно-ужасный осадок в виде ожога. На сердце стали появляться шрамы отчаяния, будто по нему тысячу раз прошлись иголками лишь для того, что оно перестало биться. Внутри всё сжималось, стоило лишь уху услышать чужую речь. Это действительно больно. Со временем они смотрели друг на друга, будто враги. Не было искры, доброты, заботы, виделись лишь страх и боль, что заседали глубоко внутри.
Ревность. Пожалуй, это ещё хуже. Они знают, что невольны запрещать другому с кем-то переписываться, общаться, дружить, но так противно было видеть его с другим человеком. Оба понимают, что так продолжаться не может, поэтому в доме стали всё чаще и чаще слышаться ссоры и ругань. Так выбешивает. Они срываются друг на друга, крича о своих переживаниях и страхах, они умоляют их понять, шепча на ухо горькую правду, они хотят, чтобы их не отвергли, иначе для них жизнь потеряет смысл. И это прекрасно. Они полностью доверяют друг другу, знают, что всё станет хорошо. Хорошо? Да кому они втирают дичь. Глупость, да и только.
Они и в правду верят друг другу. Но не верят в победу над ними. Не верят, что что-то может измениться. Они не хотят это осознавать, но поезд прибыл на конечную станцию и больше никуда не поедет. Как бы они не старались всё вернуть на круги своя, ничего не выходит! Вновь и вновь они наступают на те же грабли, что и тогда. Шипы больно бьют, но они терпят. Терпят, потому что знают: иначе нельзя. Иначе будет слишком легко. Иначе они ничего не добьются! И они снова режут свои нервы, чтобы проверить их на прочность. Опять убивают себя.
Они давно осознали — эти отношения обречены быть законченными. Поэтому они снова начнут танцевать вальс на осколках своей души, лишь бы стало легче и дышать было не так трудно. Они проткнут свои чувства насквозь, потому что они реально заебали ныть и ныть, что хотят раствориться в этой жизни. Да чтоб сдохли они! Но они не уйдут. Они останутся навеки, и пока смерть не разлучит создателя и мысли, они не покинут разум. Как ни старайся, а ты проиграл с самого начала, даже не начав игру. Это было ясно.
И Чуя вновь опустошает очередной стакан спиртного, громко стуча стеклом о стол. Его волосы чуть взъерошены, будто всё это время он не пил, а спал, сброшены в бок, оголяя одну сторону головы. Мысли смешались, растворились в воздухе, одурманив всё вокруг своей зловещей аурой. Ничего не хочется. Алкоголь уже пить нет никакого желания. Наверное, он хочет спать...
Отодвинув стакан в сторону, Накахара встаёт из-за стола и аккуратными небольшими шажками идёт в спальню, которую уже охраняет один самодовольный шатен. Переступив порог, Чуя, не обращая внимание на пристальный взгляд партнёра, проходит в комнату, начиная неторопливо расстёгивать пуговицы. Спать. Спать. Он просто хочет упасть пластом на кровать, и чтобы ни одна душа не смогла его потревожить. Его мечты слишком велики.
— Чу-уя, — тянет брюнет, подходя ближе к объекту своего внимания, — ты опять набухался?
— Что? — парень уже плохо соображает, но речь понимать всё ещё может. — Нет, я просто чуть-чуть выпил. С кем ни бывает, — он снимает верхний тёмный жилет, бросая его на близь лежащий стул, что уже, кажется, и так был забит разными вещами.
— Ага, каждый день такое. Отчего в бар не пошёл? Не в твоём стиле, — теперь уже практически рядом с рыжим стоит Дазай, явно задумавший что-то очень интригующее.
— Вот представь: не захотел! — Накахара развёл руками в стороны, демонстративно показывая свою позицию. — Почему сам не пошёл к своим шлюхам? Разонравились?
— Какого ты плохого обо мне мнения, Чиби. Наскучили мне они, — Осаму устало вздохнул, заключая руки в замок за спиной рыжего.
— Куда мы лезем. Иди к своим любовничкам, чего ко мне цепляешься, фу, — Чуя пытается вырваться, но сильная хватка партнёра оказывает большое влияние, и парню ничего не остаётся, кроме как сдаться.
— М-м, они такие скучные. Развлеки меня.
Вновь он бежит к нему, чтобы убить своё время. Он знает, что тот не соображает. Дазай всё понимает, а потому не упускает возможность, чтобы снова захватить это хрупкое, но такое могучее тельце. Он в курсе всего происходящего, а потому знает, что другой против не будет.
Шатен сжимает бока рыжего, приливаясь к губам напротив, скользя по ним, как и всегда. Это происходит постоянно, так что любое движение уже было предрешено. Губы сладкие, манящие, хоть и такие ненавистные. Их целовать приятно. Чуя сначала брыкается, пытаясь выбраться из схватки, но после неудачных попыток теряет весь интерес и сам лезет вперёд, чтобы разница в росте между партнёрами сократилась. А он целует грубо, кусая губы до болезненных ранок, но Дазай молчит и терпит, потому что только «за» таким переменам, хотя... Это уже обыденно, его черствые губы и не такие ссадины видели. А потому стоит расслабиться и довериться партнёру, отдавая себя без остатка.
Осаму скользит ниже; оставляя после себя влажные дорожки, он целует нежную кожу рыжего, что была не тронута уже очень давно, а посему соблазн рос с каждым днём, в конечном итоге став слишком уж огромным. Пометив розовенький щёчки, милый носик, бледную шею, что просто струилась под напором губ, вытягиваясь или сжимаясь от привычных ощущений, парень стал охмурять ключицы, немного грубыми движениями оставляя засосы. Рубашка расстегнута, так зачем же она? Отбросив ненужный элемент одежды в сторону, Дазай ловким мгновением прокручивает вокруг себя Чую, ставя его спиной к кровати. Выгибаясь в пояснице, рыжий закидывает голову назад, когда его наклоняют вперёд, и тот чуть ли не падает, но вовремя сообразив, остаётся в равновесии.
Кусать тоже приятно. На элегантных участках кожи стали появляться бордовые пятна чувств, принимая положения «смотрите, это моё». Собственность. Что за ужасное слово? Но именно так можно описать взаимоотношения этих двух недоразвитых гениев. Каждый понимает: ему партнер не принадлежит, а значит, что имеет право ходить, куда хочет и общаться, с кем хочет. А смотреть на это неприятно. Видеть, как твою душу пытаются прибрать к рукам другие, как они говорят с ним, с каким тоном. Всё это видно. И от этого ещё хуже. Ты не можешь ничего с этим сделать, потому что знаешь, что иначе тебе ограничат свободу, и тогда диктовать правила будешь не ты.
Чуя всё-таки падает на кровать и пока пытается отдышаться после серии поцелуев, Дазай бросает на пол свой кардиган, расстегнув верхнюю пуговицу. Вновь лезет. Ставит руки по разные стороны от головы Накахары, а сам вновь мажет губами, дразня и возбуждая, чтобы процесс шёл быстрее. Рыжий хватает шатена за горло, чуть давит, и тот чуть ли не задыхается, но это игра, тут невозможно умереть, только не сейчас. М-м, а кое-кто тут, оказывается, мазохист. О да, с Чуей им стать проще простого. Осаму отодвигается, начиная кашлять в сторону, приводя пульс в норму. Он привык, и всё же. Чуя отпускает, оставляя после рук алые кривые линии, что чудом не начинают кровоточить.
Душить. Звучит очень заманчиво, не находите? Но у них в программе уже выделен отдельный пункт для удушья партнёра, пока тот тебя страстно целует. Ах, это чувство прекрасно! У него перехватывает дыхание, он теряет контроль над телом и своими действиями, не понимает своего места и пытается вырваться, не нарушив баланс. Эти страдания чудны. На них смотреть — одно удовольствие. Мурашки пробегают по коже, заставляют тебя невольно усмехнуться, сжав руку покрепче. Хрипы разносятся по комнате, а ты слушаешь и умираешь с них, потому что они были созданы по твоей прихоти.
Чуя скулит, когда к матрасу не хило прижимают уже его. Шатен скользит руками ниже, корябая кожу на своём пути, пока не достигает нужных точек. Обнаружив затвердевшие соски, он ухмыляется, продолжая ползти дальше. Накахара хоть и умеет мастерски скрывать свои эмоции, рядом с Дазаем это становится практически невозможно, потому что врать своему партнёру он не привык, да и какой в этом смысл, если он и так обо всём догадается? Осаму корябает ниже и наконец достигает зоны талии. Это тело такое маленькое, сильное, желанное, что удержаться просто нет сил. А посему парень лезет к штанам, напоследок ущипнув рыжего за бок, на что он невольно вскрикнет.
Пальцы подцепляют тёмно-бордовый ремень брюк, аккуратными движениями расстегивая ширинку, освобождая нужный элемент. Чуя хватает рубашку брюнета и, не долго думая, скидывает её на пол, обнажая давно сделанные именно им шрамы. Ах, они тоже прекрасны! Его шрамы кривые, длинные, алые, любимые и до чёртиков привлекательные. Они появились от его рук. Зная про страсть Дазая – его ли? – калечить себя, Накахара сразу решил перевернуть эту особенность себе в помощь.
Селфхарм. Это слово действительно привлекает, особенно этих чёртов. Когда речь заходит о колющих предметах, высоких многоэтажек, привлекательной люстре на потолке, они сразу же приободряются и желают оппоненту побольше рассказать об этих занятиях. Чуя же, случайно затянувшись в эту пучину странного увлечения, не упуская возможность, стал всячески помогать Дазаю совершать свои коварные замыслы, не забывая про себя. То во время интима специально использовал грубые движения, чтобы тому понравилось, то в ванной сам оставлял порезы на руках брюнета, то отсчитывал нужную норму таблеток. Конечно, при любом способе он делал всё так, чтобы потом не было неприятных последствий, чтобы смерть не наступила. «Хотя, лучше б он всё же сдох» — думал рыжий, в душе точно зная, что это не так.
Шрамы привлекали, но сейчас это особо не имело значения. Хотелось вновь ощутить тот эффект, что был давно запечатан во время ссор. Обхватив запястья за шеей шатена, Чуя прогнулся, когда ниже пояса началось движение. Осаму не любил медлить, поэтому сразу же приступил к началу этого дела; скользнул рукой между худеньких ног, предварительно расставив их шире, и начал растягивать парня, не особо акцентируя на это внимание. Не в его интересах быть нежным. Рыжий сразу почувствовал приток энергии, когда произошёл первый толчок. Это ощущение приятное, хоть и болезненное. Тело вспоминает прошлые конфликты и разногласия, что закончились точно так же, как и сейчас. Оно помнит, что тогда было хорошо, сейчас не хуже. Хоть и грубо, но Дазай пытается делать всё в своём темпе, даже не думая причинять существенную боль. Он рассчитывает силы, чтобы всё прошло идеально.
Внутри всё бурлило. От переизбытка чувств дыхание стало неровным и резким, а настроение абонентов вдруг выросло до небес, становясь всё суровее и суровее. Сил практически не осталось, поэтому Осаму, окончив своё дело как надо, падает на кровать рядом с Чуей, что пытается доползти до спинки постели. Лежать посередине как-то не в кайф. И что только что произошло? Они ведь ругались несколько часов назад, а теперь лежат вместе в обнимку, считая, сколько же звёзд расположено на небе далеко-далеко за нашей галактикой. Очень жаль, что это лишь на малый промежуток времени.
И это происходит постоянно. Практически каждый вечер, когда они дома, заканчивается именно так, никак иначе. Дазай тащит рыжего в кровать, а тот не может просто отказаться. Да и смысл, если где-то глубоко в душе желаешь этого? Это нездоровая любовь, она опасная, она убивает хозяев, пока те слепо в неё верят. Они оба знают, что это неправильно, что так не должно быть, однако всегда думают иначе, авось вдруг что-то изменится, и их чувства станут как прежде? Нет, так не будет уж точно. Та влюблённость прошла, а на её место ещё давно запретендовала убийственная любовь. И это сложно. Но они думают, что поступают верно, думают идти до конца, ведь другого выхода нет. Бросать сейчас, хотя причин нет? Бросать, хоть и любишь? Бросать только потому, что имеешь больную зависимость? Увольте.
Они снова заставляют друг друга страдать. Вечер прошёл, наступило утро. Что на этот раз? Солнце взошло где-то пару часов назад, однако в квартире вновь шумно. Со спальни доносятся голоса, что активно спорят, громко крича. Один срывается, наорав на другого, а тот смеётся как последний идиот. Аура пропиталась злобой и гневом, что создали сами хозяева этого места. И они не стесняются. Им всё равно, что кто-то их услышит, всё равно, если мешают. У них свой способ выяснений отношений.
— К кому ты опять собрался с утра пораньше? Только встал, уже куда-то идти хочешь, бесишь, — возмущённо воскликнул Чуя, накидывая сверху бордовую рубашку.
— Уже даже выйти из дома не могу. Боже, до чего докатился? — Осаму вскинул в стороны руками, демонстративно показав своё поражение. — Тебя ебать не должно, куда я собираюсь.
— Опять к своим шлюхам? Ты опять к ним идешь? — тон голоса повысился, обозначая, что сейчас явно начнётся что-то интересное и, к сожалению, не самое приятное.
— Чего? Ай-ай, не слышу твоё тявканье, можно погромче? — парень ухмыльнулся, нанося на одежду удушающий аромат.
— Не прикидывайся, всё слышал. К шлюхам собрался, так ведь?
— А что, если да? Ах, и прошу называть их «дамами», а то со стороны ты похож на полного индюка. Ой, ты же и так он, прости, — скорчив сожалеющее лицо, сказал брюнет, прислонив ладонь к губам.
— Аккуратнее с выражениями, олух. За такое не грех получить по личику.
Типичное утро у типичных парней в этой квартире. Ничего нового. Дазай вновь уходит из дома, пока Накахара пытается спать. Вновь они спорят из-за занятий друг друга. Вновь они не удовлетворяются простым разговором. Но это их заводит пуще прежнего, а потому прекращать они точно не планируют.
— Да? А если на сей раз получу не я? — шатен подошёл ближе и, хитро улыбнувшись, сжал руку на шее противника. — Ты ж такой хрупкий, что я боюсь, как бы не сломать тебя. Косточки, — он схватил сильнее, заставляя того невольно покраснеть, — очень тонкие, и такое чувство, что если нажму чуть получше, то на меня упадёт уже мёртвое тело. Тебе так не кажется?
Чуя хрипит, когда его хватают за горло, но терпит и пытается выглядеть точно так же, как и всегда, равнодушно моргая ресницами. Он начинает беситься, но лишь потому, что в этот раз верх одержал не он. Что теперь уже он находится в подчинении у другого, борясь за драгоценный воздух, что перекрыла чужая рука.
— Решил попробовать что-то новое? — рыжий хрипит, схватив брюнета за руку, пытаясь на мгновение получить кислород. Задерживать дыхание они научились ещё давно, с того момента, как сошлись и впервые решили попробовать такой способ удовлетворения. — Боже, а придумать что-нибудь своё не судьба?
— Я подумал, что было бы неплохо отплатить тебе той же монетой. А тебе не нравится? Я думал, что тебе такое по душе, — Осаму хмыкает в сторону, прикрыв глаза. Пытать друг друга для них не в новинку.
— Верно мыслишь, но мне сейчас не до тебя. Настроение паршивое, так что будь добр, съебись, а, — Накахара попытался высвободиться, убрав руку, но ничего не достиг. Дазай не хочет так просто отпускать. — Пусти, хватит.
Парень уже не ругается, а даже спокойным тоном просит. Редкость. «Но так похуй» — думает Осаму, а потому продолжает свою игру. Чуя тратит весь запас сил на хватку воздуха, но тот заканчивался с большой скоростью, и уже скоро рыжий был алым-алым, что казалось, будто и в правду сейчас «откинет ласты».
— Не выёбывайся, тебе нравится, — утверждает шатен, но всё равно делает хватку послабее. — Если бы тебе дали выбор: сдохнуть или умереть, что бы ты выбрал?
— Чтоб сдох ты, — и раздаётся хлопок.
Дазай распахивает глаза, когда его лицо загорелось от удара и повернулось в сторону. Чуя впервые дал ему пощёчину.
Их конфликты, конечно, всегда имели большой размах, но такое было впервые. Действительно, Чуя нередко мог распускать руки, ударяя шатена по рукам и ногам кулаками, но лишь если и вправду зол и гневается уж точно не на Дазая. Часто на его теле были синяки и раны, нанесённые одним рыжим коротышкой, но парню нравились эти ссадины, ведь они особенные — их нанёс именно Чуя. Ну, Осаму просто мазохист, поэтому отчасти и это послужило его любви к травмам. Как-то раз Накахара был реально очень зол на одного из своих коллег по работе, а потому, придя домой, он не придумал ничего лучше, чем вывалить всю боль на живой груше. На Дазае почти не было живого места, но ему понравилось. Странно. Но такого ещё не видал ни один из них.
— Урод. Как же я тебя ненавижу, — наконец спустя пару минут тишины проговорил Накахара, гневно смотря на объект своего недовольства.
Осаму лишь ошарашенно посмотрел ему в спину, пытаясь разобраться в причинах такого перепада настроения. Что случилось? Ему стало больно? Он устал? Приступ агрессии? Просто свихнулся? Да кто его знает! Сейчас, идя по ужасно сырому асфальту после недавнего дождя, рыжий думал лишь об одном: «Уйдёт этот ублюдок или нет».
Но они вновь втыкают друг другу нож в спину. Вновь убивают в себе всю нежность и трепетность. Они знают, что до чёртиков делают больно другому, оставляя на сердце ещё больше новых шрамов. И они выясняют отношения сразу, не дожидаясь, пока порог окажется слишком близко. Они говорят, спорят, ругаются, но всегда приходят к какому-то выводу. Врать — одно дело, не договаривать — другое.
Чуя не ходил днями напролёт в бар. Он не ходит бухать в чужое заведение, чтобы забыться в своих собственных страданиях, как думает об этом Осаму. Он не убегает к кому-то, чтобы согреться, не просит у кого-то советы, он решает всё сам. А вечерами он работает. Зарабатывает деньги, лишь бы было, на что жить. Платит за квартиру, покупает еду, оплачивает все счета. А почему? Потому что так необдуманно поступают влюблённые люди. Он задерживается в том пустом месте, лишь бы успеть закончить всё в срок. Он приходит ночью, потому что не хочет видеть Дазая после очередного занятия любовью с другими людьми. Легче закрыть глаза. Темнота спасёт.
А что же сам Осаму? Он не ходит к другим женщинам. Нет. Не ходит и к парням. Не прыгает в рандомную койку каждую ночь, несмотря на точные убеждения Накахары. Его не ждут в отелях сотки девушек, не ждут у себя в квартире, в борделе для него нет места, а всё потому, что он сам себе запретил туда ходить. Он никогда не изменял. Никогда не целовался с другим человеком, не спал в чужой кровати, не влюблялся в кого-то ещё. Он был предан партнёру также, как партнёр был предан ему. И это неоспоримо. Но где же он тогда пропадал? В криминале. Затаив этот секрет от всего мира, Дазай стал участником неприятных страшных дел, а посему до сих пор сохраняет великий пост в мафиозном деле. Об этом занятии Чуя не знает, а потому каждый раз приходится подыгрывать ему, чтобы те страшные парни из организации никак не тронули рыжую бестию.
И да, это странно. Работа пыльная, суровая, но зато приносит очень хороший заработок. Тайком от Накахары Дазай оплачивает все счета, а деньги, что коротыш клал на покрытие долгов, всегда незаметно возвращал хозяину, дабы убытка у того не было. Думаю, все это и так уже заметили. В том числе и сам Чуя.
Они знают друг о друге всё, но ничего не знают о себе.
Разумеется, это их делает слабее — незнание того, кто ты есть на самом деле, но они и нужны друг для друга, чтобы распутать зловещий переплёт нитей страха и наконец отпустить все обиды и потаённые стороны себя. Вновь и вновь они прокручивают в голове старые счастливые воспоминания, где вокруг них веяло яркой приятной атмосферой, а их лица говорили только о гармонии и всесильной любви. Увы, они ошибались. Великая любовь, что всем кажется такой нужной и действительно радостной, на деле же является одинокой и больной до глубоких ран в душе, от которых нет спасения. Ты любишь, любишь, а потом сам же страдаешь от своих чувств. Снова вставляешь нож в руку. Опять душишь себя.
И уже смотря в прошлое, они невольно задумываются: когда всё пошло не так? Когда случилась первая истерика? Когда была первая ссора? Когда они впервые распустили руки, когда прозвучали первые обзывательства, когда они позволили этому произойти? Это всё случилось внезапно. Просто щёлк! — и они уже другие. У них уже другие взгляды на мир, другие понимания, другие мотивы, цели стали иными. Любовь не щадит никого.
Они действительно благодарны друг другу, как бы это не звучало. Их чувства, конечно, страшные, но настолько уникальные, что рассматривать эти взаимоотношения было бы очень интересно и интригующе, ведь каждый раз попадалось бы что-нибудь новое. Их взаимодействие уже не вернуть. Не возвратить назад ту любовь и первую влюблённость, что правила в царстве благоухания. И они знают, что выход из этой путаницы лишь один.
Сидя на холодной тёмной плитке с белыми кривыми линиями в середине, Чуя стал невольно искать в своих воспоминаниях хоть какую-нибудь зацепку для ответа: «Почему? Что произошло?» Он не понимал, почему так случилось, и эта неизвестность пугала. Но в голове пусто. Ничего нет. Будто взяли и пинком выгнали все мысли о тех днях, заточив навеки где-то далеко-далеко за бескрайней прострацией. Накахара вновь осмотрел со всех сторон чистый нетронутый лист, на котором вот-вот хотели уж были появляться слова. Ручка так и не дотронулась до поверхности. Парень облокотился о бортик ванной, пытаясь привести чувства в порядок. Хотелось сбежать, спрятаться от реальности этого мира, сжаться в уголке комнаты, лишь бы никто не нашёл. Хотелось успокоения. Нет никакого смысла задерживаться тут, поэтому Чуя вновь берёт лист в руки, начиная вырисовывать буквы.
Хотелось выразить в этом письме все свои эмоции, чтобы после сделанного выбора не осталось сожалений. На бумаге агрессивно остаётся карандаш, своими линиями напоминая лицо какого-то существа. Нет чётко выраженных глаз, вместо них есть чёрные большие точки, напоминающие тёмную дыру. Нет губ, есть две кривые, расходящиеся в разные стороны, дуги, загибающиеся в верх. Нос отсутствует и вовсе. Голова в форме круга, что сужается на месте шеи, расширяясь на уровне плеч. Чуя старается нарисовать что-то, но конкретно «это» не похоже на человека. Потому что это даже не человек.
— Это образ нашей любви, — шепчет Накахара в пустоту, смотря на свой шедевр сумасшедшими глазами.
«Зачем я живу?» — начинались строчки на другом листе. Ведь каждый человек в этой вселенной думает об этом и со временем своего взросления находит ответ на этот нескромный вопрос. Ответы разные, не схожие с другими, однако всегда такие интересные. Кто-то живёт ради себя, кто-то ради того, чтобы когда-нибудь умереть, кто-то ради любимого человека, а ради чего живёт Чуя? Он не знает. Да и живёт ли он в принципе? Сейчас это больше похоже на выживание, лишь бы организм получал кислород, лишь бы глаза видели, лишь бы сердце билось. Но, сука, для чего ему биться, если даже хозяин уже не хочет этого?
Пока мысли излагались в письме, слёзы не спеша падали на исписанный лист, оставляя после себя некрасивые разводы. Он пытался донести до этого чёртового, слишком чистого листка, что он чувствует. Бумага исписана. Места уже нет. Чуя переворачивает, обнажая другую сторону письма. Исписывает всю поверхность одним словом. Одним единственным словом, которое он бы хотел прочувствовать, узнать о его свойствах, понять его значение. Он бы действительно хотел. Да только времени уже нет, всё, это край. Идти некуда. Остаётся лишь одно. Завершить.
Бляяя...
спас...
на бледных руках теперь кривые
линии фу убейся
ёпт твою
аа сил уже нет
Сумасшедшие ублюдки?
Вновь кровь. По светлой рубашке с быстрой скоростью увеличивается алое пятно. Рыжий хрипит, непроизвольно выгибая спину. Чуя смог освободиться от оков сего мира. Смог стать свободным. Нож проткнул сердце, разрезав его изнутри. Но точно ли после смерти будет идти спокойствие и благоухание? Этого ли он всегда желал? Ах и увы, этого мы уже никогда не узнаем. Его стеклянные глаза застыли, а на губах осталась лёгкая блаженная ухмылка. «Спасибо» – говорит выражение лица покойника, что заснул вечным сном. Дазаю больно видеть его таким, больно осознавать, что его больше нет, больно знать, что всё закончилось. И так тяжело. На сердце камнем висит груз. Страшно. Ничего не сделаешь. Это в прошлом. Жаль, что Чуя так и не узнает об истинных мотивах Осаму. Что тот не желал губить их любовь.
На самом-то деле шатен не желал таких отношений, где присутствуют насилие и боль, но Чуя каждый раз делал одно и то же, наступая на те же грабли снова и снова. Психоз, сука. Всё происходящее вокруг него было неверным, дорисованным его воображением. Он сам придумал плачевную историю, под которую Дазаю пришлось подыгрывать. Он-то знал про недуг партнёра и даже смирился с ним, каждый раз делая эту драму ещё интереснее и правдоподобнее. Мол, «он так хотел, значит, так надо». Но сердце не обманешь. Эта грубая ложь питала разум отрицательными эмоциями, и тогда уже эти отношения стали походить на реальные. Стало неясно, где их чувства, а где фальш. Привязанность без любви, да? Да нихуя. Они сами запутались. А в конечном итоге так и не смогли поговорить, решив оставить всё до следующей жизни. Хах, какая ирония.
— Встретимся в иной жизни, Чуя? Люблю тебя.
И кровь вновь застывает в жилах. Осаму боится вздохнуть. В груди неприятно щемит, останавливая разум совершать этот поступок. Под ним стоит небольшая деревянная табуретка, а сам парень еле дотрагивается волосами до потолка. На люстре есть манящий крючок, на котором спустя минуту цепляют потрёпанную петлю. Он всё решил. Дазай поцеловал напоследок Чую, сказав, что теперь они будут вместе. Он покинул навсегда ту комнату, хватая с полки верёвку. Он захотел, он знает, что делает. Но не понимает. Не понимает, что хочет умереть по-настоящему, не понимает, что это конец, не понимает, что пути обратно нет. Но всё равно идёт к своей цели стать счастливым. Пульса у Накахары уже нет, он проверял, какой теперь смысл жить? У них кроме друг друга никого не было. Жили для другого. А теперь всё, пауза — это конечная станция. Но в ушах снова эхом отдаются слова из письма: «Пиздец, как люблю его». Дазай любил не меньше.
Они — зависимы, они — любимы.
У него идут обжигающие до боли слёзы, небрежно образуя за собой дорожки воспоминаний. Они обжигают не только кожу, но и душу. Осаму чётко уверен в своём решении, поэтому засовывает голову в петлю. Больше нет сил жить.
Тишина.
Эти пять минут стали самыми мучительными в его жизни. Тело извивалось, хотело ещё побыть на этом свете, хотело отречься от разума. Но поздно. Кислорода стало поступать всё меньше и меньше, а вскоре и вовсе стихли все стоны и шуршания.
В квартире наконец-то покой. В квартире наконец-то два трупа.
Один сидит в ванной с блаженным выражением «Спасибо», другой просто улыбается.
Их страдания закончились. По крайней мере, хочется в это верить. Их сердца всегда бились в унисон, а сегодня ритм сбился. Сбился, так и не восстановившись. Сбился, сведя их с ума. Сбился, убив их обоих. Они вновь убедили себя в одной правде. Они вновь убедились, что...
Пепла без огня не бывает.
Блять, блять, блять!
Сдохни, сдохни, сдохни!
Умри, умри, умри!
Покинь мой разум!
Очисти голову!
Убейся, тварь!
Но чувствам всё равно. Они слушать не будут. У них свой долг этой жизни. Зависимость. Такая злая штука, что просто и без слов убивает тебя. Это скверно. Дазай и Накахара понимают, что состоят в ненормальных отношениях, что это их лишь уничтожает, однако всё равно пытаются создать гармонию, чтобы всё стало, как прежде. А как было прежде? Когда Осаму решился признаться Чуе, наступала весна. День был холодный, хоть и грело солнце. Вокруг весело ходили оживлённые люди, радуясь наступлению тепла. В парке мирно щебетали птички, пев свою прекрасную песню для взора каждого. На скамейках, листочках деревьев, траве оставалась лежать утренняя роса, что со временем превратилась в простую воду. Красиво, но сыро. Конечно, дружба со времён школы — это мощно и стоит действительно многого. Разрушать её особо-то не хотелось, но ведь сердцу не прикажешь? Когда наступил скачок, обозначающий перемену в чувствах, не ясно. Но это было резко и так желанно, что не оставалось выхода, кроме как признаться. В этот период они были лишь второкурсниками, обучавшимися на одном факультете, и никто из них не знал, что будет потом. Дазай был первым. Сидя на деревянной бордовой скамье, парень сначала долго не решался сказать, но потом, будто его подменили, рассказал всё, что думает. Это было феерично. Слова путались, мысли не хотели формироваться, но все-таки так хотелось сказать те слова. И он сказал, а когда почувствовал отдачу, то просто расцвёл. Это прекрасное состояние удовлетворённости, когда тебя приняли и не отвергли. И, казалось бы, всё шло чудесно. После этого они, как и полагается, стали быть вместе, но как же тогда из нежных и трогательных чувств получились одни лишь озлобленные люди безУбей меня
а может он..?
Мгмммма ты убьёшь????
Сдохни!.... Чуя,ясно ясно
а он вспомнит? я понял ужпепел без огня?..
Хочухочухочухочухочу.
