Поцелуй на пепелище

После говорили, что дом выглядел выжженным дотла. После говорили, что огонь был такой, что зарево полыхало рассветом в полуночи, что холодный ноябрьский воздух почернел от копоти. После говорили: странно, что пламя не перекинулось на соседние дома, просто чудо. Ведь ветхое здание, заставшее еще распри между аристократией, видевшее старое поколение рыцарей, поседевшее от времени, вспыхнуло свечкой, стремясь в небеса. После говорили, что птицы вели себя странно, кружились подле черного, обугленного остова, крича, плача, скакали по треснувшим, обвисшим металлическим водостокам. После много чего говорили. *** Входная дверь поддалась туго, надсадно скрипнула под ладонью. Он застыл, привалившись к стене. Комом змей внутри сплелись спеленутые горечь и боль. Он возненавидел возвращаться в это место. Под мерный стук капель он плавно стянул с себя лишнее, как чешуйчатую шкуру — перчатки без пальцев с холодных рук, мокрую накидку с подрагивающих плеч, сапоги, ощущающиеся как гири. В квартире было так холодно. Коридор ощущался бесконечным. Коридор привел его на кухню. Нога, хлюпнув, пяткой опустилась в какую-то лужу на полу, а на другую ступню, по ощущениям, налипли крошки. Губы на секунду скривило в гримасе, но он не сделал ничего больше — не изменил траектории, не вытер половицы. Вокруг было столько вещей, зовущих его. Груда потемневших яблок на подоконнике, вокруг которых начали виться мушки — перебери нас. Пустые бутылки на столе, шкафу, на полу, в плетеной корзинке со сломанными (как он) прутьями — выкинь нас. Одна початая бутылка возле мойки, в ней плавала половинка пробки, и она была испачкана в чем-то липком — допей меня. Стопка посуды, тарелка с геометричным узором и отколовшимся краем, два неподходящих друг другу стакана, три вилки, и одна со следами крови — вымой нас. Куча бесполезных писем, залитых вином, чернилами и той странной, соленой жидкостью, которую проливают люди — материализованное горе — избавься от нас. Сладкие медовые пряники в шуршащем кульке, которые когда-то им часто привозил… Нет, бездна, я не могу… Их почему-то постоянно становилось всё меньше, хотя он не помнил, чтобы их трогал. Он стоял посередине, такой ломкий, обхватив себя руками, вещи кричали на него, требовали внимания, а сил — не было. — Оставьте меня в покое, - беззвучно шевелились губы. Дольше всего кричала начатая бутылка, способная подарить новый виток забвения. Отказаться было непросто, но он сосредоточился на том, как монахиня сегодня похвалила его. Ты выпил всего лишь одну бутылку, хороший счет для тебя-из-прошлой-недели, сказала она. Иди и постарайся уснуть, и не забудь, утром я зайду за тобой. Не делай глупости. Сам знаешь, мне не хочется искать нового собутыльника. Губы судорожно дернулись в улыбке, которая ничего не значила. Он попытался было поставить чайник, ухватился за медную ручку, передвинул на маленькую плитку. Вслепую пошарил, ища коробок спичек, но на его привычном месте было пусто. Снова пусто. Спички тоже часто пропадали. Ладно, не так уж и зябко. В гостиной его ждали испачканный, скомканный плед на диване, осыпавшиеся сухоцветы на столике и ковре и упавшая лампа, где еле-еле полыхал элементальный огонек. Он не поднял ее, только перешагнул и забрался поглубже в подушки, укутываясь в отсыревшую ткань и накидывая ее на себя на манер накидки. Темно: эта комната была без окон, и в ней он всегда ощущал себя как в склепе. Но не в спальню же идти. Идей, как заснуть, не было. Он почти привык к тому, что тело теперь всё время налито свинцом, что в голове — только раздробленное в осколки крошево его личности. Обычно “привычки” делали жизнь легче. Но не сейчас. — Зачем ты это сделал? - он облизнул губы и зачем-то снова улыбнулся — одинокому огню на полу, смятым вещам — смятому и перемолотому себе — и бездонному дверному проему. — Как ты мог? Если бы он знал, что случилось. Если бы он мог что-то исправить. Если бы он мог вырвать язык прошлому себе и скормить его птицам. Тело застыло, немое и холодное, он сомкнул веки и обнял собственные колени, выдыхая ледяной воздух. Ему казалось, что он слышит тихий, еле различимый скрип сквозь погребальный саван дремы. Мерный, баюкающий. Шшурх. Кэйа резко выпрямился, замирая, не дыша. В дверном проеме что-то мелькнуло, тихий перезвон и такой звук, будто упало что-то легкое. В груди и животе сомкнуло, заныло, нервы тревожно запели алыми канарейками в сумерках — что-то не так. Кэйа привык доверять интуиции, но сейчас… Сейчас он будто под толщей воды. Он тупо проглядел в темноту какое-то время — минуту, две? — и темнота больше ничего ему не сказала. Рука медленно окунулась в волосы, потянула за ремешок повязки. Ткань мягко упала на прожженную обивку. Ничего не изменилось. Проклятый глаз тоже ничего не увидел. Он сделал наконец глубокий вдох и тихо застонал, роняя голову в ладони. Сон не пришел снова. Под кожей завозились муравьи, змеи, пауки и тарантулы — вся та братия, которая сопровождает человека, который не может одолеть свои мысли. Он сбросил плед: теперь ему почему-то стало жарко, рубашка на спине прилипла к коже, влажная от пота. Он сглотнул горькую от выпитого вина слюну, облизнул пересохшие губы. Бездумно мелькнуло — вот бы войти в воду Сидрового озера, идти вглубь до тех пор, пока холодная гладь не сомкнется над макушкой. Растянуться на дне, взглянуть на искаженные звезды, найти созвездие совы, расплакаться беззвучно и бесследно — всё скроет милостивая вода — и лежать на песке, пока воздух не закончится, пока жидкость не зальет горло, легкие, не обожжет изнутри, не заполнит темнотой голову. Он был один уже так давно, а теперь остался один навсегда. Ему всё ещё было жарко. Он поднял свое тело и зашагал в коридор, тяжело дыша. Ступни коснулись холодной плитки в ванной. Он задел плечом полотенце, то упало мокрым комом, но Кэйа не поднял его, только рывком склонился над раковиной, открутил тугой кран, и холодная вода хлынула на голову. Хвост волос непослушно стек следом, завился спиралью в стоке. Когда он выпрямился, в почти черном зеркале его ждало отражение. Он глядел на два зрачка — почему они темней обычного и отдают в красноту? — в неверный силуэт лица, и оно выглядело незнакомым, чужим. Он коснулся рукой гладкой поверхности и чуть прикусил губу, вздрагивая — ледяное. На секунду его шеи коснулся будто горячий выдох, пронзая мурашками кожу, а пальцы в зеркале — бледней его и покрыты шрамами, но у него же их нет?.. Кэйа выскользнул в коридор, горько выдохнув. Через силу повел себя обратно в могилу — в гостиную. Оборачиваться стало страшно, и он не оборачивался. То, что что-то не так, стало ясно еще на пороге, но вот что именно, распознать удалось не сразу. Кэйа бездумно оглянулся, замерев в проеме. Диван — на месте, лампа — на месте, шкаф, покосившийся стеллаж, изрезанная картина в рамке — все как обычно. Глаза бегали по теням, пытались поймать скрытую тайну, то, что заставляло учащенно биться сердце. Темнота цвела палевым цветом, пахла пеплом и землей. Еще разок, силуэт дивана, силуэт шкафа, силуэт вешалки… Нет у него никакой вешалки, и эта густая тень в углу в человеческий рост — откуда она?.. Кэйа, обмерев, медленно зашагал туда, с пустой головой и болезненно пульсирующими висками. Чем ближе он подходил, тем однородней становился воздух. Он провел рукой в пустоте, будто пытаясь нащупать хоть что-нибудь. Вблизи тени не было, только странное ощущение наблюдения. Он сдвинул ногой торшер, и тень не появилась, не выросла, не встала укоризной. Кэйа так же медленно шагнул назад, загородил собой источник света, отдалился. Прежняя тень встала на место, а своей тени он не увидел. Воздух в горле закончился. Он вышел из комнаты спиной, так же медленно, бесшумно, еле ступая, будто это могло что-то исправить, и будто он как-то мог изгнать это странное отсюда. Тень не двигалась, не менялась, не пыталась пойти за ним, но и не пропадала. Гостиная будто сжалась в миниатюру, превратилась в странный макет его жилища. Жарко, так жарко. Ему захотелось стащить с себя кожу, и пальцы бесполезно царапнули горло. Где-то внутри умирала и задыхалась истерика. В кухне было светлей, хотя ночь выдалась пасмурная. Он инстинктивно рванул к окну, ускоряясь, провел пальцами по ручке и тут же вспомнил. Он пообещал алхимику испытать особый состав для стекла. Нечто, что позволяло бы тому переживать удары. Тот нанес смесь на его проем на кухне и попросил не трогать: веществу нужно было время. Ладно, подумал он, ладно, я могу потерпеть? А потом он перевел взгляд на странные блики на стекле. Отражалось что-то… светящееся... Он повернулся. Конфорки на плите горели, все три, ровным голубым огнем. Кэйа сунул было к ним пальцы, пытаясь прогнать наваждение, но тут же отдернул руку с криком. Метнулся к раковине, попытался открутить кран, но вместо журчания воды услышал только шипение. Кран был пуст. — Бездна, нет, - хрип вырвался из горла, голова начала кружиться. — Это не я. Это не я. Он вывалил на плитку всё подряд — пачку муки, сверху — несколько полотенец, сверху выплеснул остатки вина, и огонь зашипел жалобно, но пробился сквозь, будто зачарованный, и окно запотело, и Кэйа на секунду забился в угол, задыхаясь, кусая ладони. Странный звук доносился откуда-то из другой части квартиры, треск, кажется. Звук был такой привычный, родной, но он ложился в мозг незнакомым узором, нераспознаваемый. Он схватил стул и с размаху ударил им о стекло. Тот спружинил, вылетел из рук на пол, а окно выдержало — состав схватился? эти знаки на раме — это гео элемент? или всё еще хуже? Руки рванули ручку, но та замерла в запертом положении, не поддаваясь, как бы он не пытался, как бы не тряс ее, срывая кожу. Я в бреду, я в дурном сне, я в дурном сне, я заперт. Ноги вынесли Кэйю в коридор, все инстинкты кричали разом — беги отсюда! Спасайся! Он снова будто увидел силуэт в коридоре: неразличимый, темный, успевший пахнуть на него железным, соленым запахом и гарью. Он вскрикнул и свернул к входной двери. Он уже знал, что произойдет, но зачем-то пытался. Дверь была исписана чернильными, влажными знаками и еще до того, как он коснулся ручки, он понимал — ничего не получится. Он успел осознать, что ручка почему-то выглядит будто покрасневшей, но пальцы уже сомкнулись на металле. — Ах! Нет! Блять, нет! Он отпрыгнул назад на добрый фут, баюкая обожженную руку, прижимая к губам, дуя и пытаясь хотя бы смочить слюной. Он попятился назад, как в мороке, отмечая боковым зрением огни с кухни, странный блеск зеркала из ванной и еще более густые тени в гостиной. Он пятился и пятился, теряя всякую волю. Лопатки мягко коснулись двери, последней двери в его квартире. Сердце, которое только что болезненно билось и рвалось из груди, замерло в холоде. Паника сменилась обреченным безразличием. Я не выйду отсюда, верно? И я знаю, куда мне сейчас придется войти. Так что он застыл, осознавая, что щеки влажные от слез, что руки дрожали от напряжения. Застыл, а потом и обернулся. Тронул пальцами теплые доски. Дверь в его спальню. Треск и хруст дерева, и запах гари где-то за ней. Он посмотрел на ступни — их заволокло тянущим из щели дымом. Так волны набегают на ноги, дразня, и отступают; только эта стихия отступать не будет. Он толкнул дверь. Здесь было светло, здесь наконец-то светло. Он шагнул вперед, завороженный зрелищем, и сделал еще шаг, и еще. Удивления не было. Не было странным, что кровать разбита в щепки, что стены были будто в черных потеках. Он понимающе кивнул разбитому зеркалу на полу, и лопнувшим рамкам фотографий, и покосившемуся трельяжу около стены напротив. Ступни то и дело кололо что-то острое, и он не сразу понял, что: обломки спичек, часть сгоревших, а часть просто переломанных, и эти спички — по всей комнате, и часть — горят вокруг, и треск — это треск пламени. Ярче всего пылал трельяж, и в осколках — мириады огоньков, манящие, зовущие к себе. Кэйа сделал еще шаг. Губы раздвинулись в улыбке, полной боли, до предела. Конечно. Конечно, как он не понял сразу. Посреди деревянной поверхности, где уже начал кипеть и шипеть лак, лопаясь пузырями и источая тошнотворный запах, лежал тот самый предмет. Из-за которого он уже неделю не заходил в спальню. Из-за которого он больше не мог пить, есть, дышать и жить. Потухший пиро глаз бога венчал столешницу, серый, но выглядевший ожившим из-за зарева вокруг. Он перестал светиться неделю назад. Путешествие горящего в поисках мести и усмирения боли сердца оборвалось. И никто не мог знать, почему, и что именно случилось. Кэйа только увидел тогда, ярким осенним утром неделю назад, что глаз бога его любимого человека, его света, его нежного солнца потух. И он не мог это исправить, больше никак не мог. Его предательство, его безжалостные слова и поступки — всё это привело к этому. Он привел к этому. А теперь всё это привело его сюда. Дверь сзади скрипнула. Кэйа обернулся через плечо. Даже его проклятый глаз не смог распознать силуэт. Он увидел только что-то чуть темней тьмы, и похожее на человека, и от него тянуло знакомым запахом, смешанным с ароматом крови и смерти. Дверь бережно захлопнулась от мановения этого, и Кэйа только благодарно кивнул. Тело все еще болело, и сердце тоже, и он дрожал с головы до ног, измученный тем, что ему пришлось пережить, но всё это уходило, вытопленное знакомым жаром, ощущением того, что теперь всё ясно и четко, и наладилось, и стало правильно. Всё вокруг горело, а комната плыла перед глазами. Возможно, он увидел в отражениях зеркал и осколков знакомые алые глаза, а может, ему это показалось, но это не было важно. Так или иначе, он здесь, это невозможно отрицать. Что бы его не привело, больная обманутая любовь, последний крик мести или жгучая, прожигающая мясо в угли ненависть. Кэйа, будто толкаемый в спину теплым прикосновением, шагнул снова, сквозь головокружение и удушье, нежно взял в руки теплый, родной по очертаниям предмет, коснулся губами. Застыл, качаясь взад-вперед. — Ты пришел за мной. Ты не оставил меня одного. Ты заберешь меня. Спасибо, - ресницы намокли, слиплись, а голоса своего он и вовсе почти не слышал, только рев пламени. - Спасибо тебе. Он лихорадочно шептал, пока тело, убаюканное теплом, смирённое забившимся в легкие дымом, плавно опустилось на горячие половицы. Пока он сворачивался калачиком, не в силах сдержать дерущий изнутри кашель. Пока он переводил слезящиеся глаза на сгущающиеся вокруг тени. Пока пытался уловить еще немного чужого присутствия. Дай мне касание. Дай мне запах. Дай мне знак. Огонь нежно сомкнулся на его плечах и поцеловал в висок, и это было так больно и так хорошо. *** Он сидел на крыше напротив и смотрел на завитки дыма. Вокруг бессмысленно бегали и кричали люди, некоторые были знакомы, а некоторые нет, но все они тонули в дымке. Воздух был как сгущенное молоко. Тело ощущалось невесомым, и единственным, что его держало, казалось, была горячая рука. Говорить не хотелось. И в то же время — было необходимо. — Ты вытащил меня? - тихо спросил Кэйа. Дилюк ничего не ответил, лишь прижал к себе крепче. Укол горячих губ снова коснулся виска. — Или я умер? - спокойно спросил Кэйа снова. - Мы в посмертии? Маленькие люди внизу собрались в полукруг, смотрели на кого-то, кто лежал неподвижно на обгоревших ступенях. — Ну, а ты сам? Ты мертв, да? Ты задолжал мне хорошей такой длины рассказ про это. Дилюк молчал, жег своими горячими ладонями. — Если захочешь, ты проснешься, - наконец сказал он. Тембр был еле слышным и неразборчивым, будто он говорил сквозь вату во рту. Будто его собственный голос ускользал от него. Красная полоса на его горле выглядела непривычно. — Разве это сон? - Кэйа безразлично смотрел вниз, наблюдая, как то, что вроде бы являлось его домом, разваливалось на части. — Сон и смерть не так уж отличаются. От Дилюка всё еще так сильно пахло гарью. Кэйа уткнулся ему в плечо, стараясь дышать только этим, пусть это и было тяжело. — Может, это просто твой кошмар, Кэй. Может, мой потухший глаз бога приснился тебе. Может, ты откроешь глаза, и я еще смогу вернуться к тебе. Живым. — И когда мы узнаем? - пальцы сжались на родной, знакомой ладони, неверные и почему-то обугленные. Внизу кто-то кричал, тихо и жалобно, будто сломанный. Ветер сносил пепел, и тот забивался в рот. — Когда простим друг друга.