хэллоуинское рандеву

чувствовал гето, что не стоит им соваться в этот затхлый, заброшенный уже как пару десятков лет особняк. аукнется им эта авантюра — не на хрень мистическую наткнутся, так что-нибудь себе переломают, но разве возможно достучаться до годжо, который ему все уши про сраный хэллоуин проссал? месяц его изводил, если не больше, чертов любитель паранормальщины. каждый божий день к нему подсаживался с телефоном в руках, вынуждая смотреть какие-то свежие ролики на ютубе с приведениями, охотниками на них и прочей хренью или донимая всякими статьями под заголовками «топ десять странных и пугающих мест», в одной из подобных и наткнулся на этот особняк с историей по типу «глава семейства, в которого вселился проклятый дух, жестоко расправился со своими супругой и детьми и покончил с собой. их призраки не покидают это место по сей день, и всякий живой там пропадает бесследно». ну, конечно же, как это — и последний пункт сатору не заинтересует? о, еще как. одному на тот свет отправляться не хочется, прихватить с собой гето кровь из носу необходимо. добраться туда — тот еще квест. ну прямо по закону жанра: далеко от города, в безлюдной местности, еще и смеркается. был бы сугуру верующим, перекрестился столько раз, что рука бы точно отсохла и отвалилась. так и сатору еще собрал такой рюкзак большой, словно планировал заночевать там, если не пару дней кряду провести: несколько пауэрбанков, зарядок, фонарики, литра три воды, какие-то снеки, теплый свитшот. гето не удивится, если этот кретин где-то там же припрятал спальники, и просто в душе надеется, что проведут они в этом, заведомо отвратном месте, максимум час. оптимизм друга говорил об обратном. «всю оставшуюся жизнь ты там пробичуешь», считывалось с белозубой улыбки. ладно, гето должен признать, что больше всего его пугает и удручает то, что этот самый остаток жизни он проведет с этим кретином. — пиздец… — тихо бормочет он, приложившись лбом о стекло попутного автобуса, который, по ощущениям, не доедет и развалится прямо по дороге. вылезай потом и собирай его. он точно обречен. в холод бросает, стоит представить, как он заперт на веки вечные с годжо в этой пыльной и гниющей коробке. интересно, сколько раз он сможет за такой срок его прихлопнуть? бесчисленное количество смертей одного и того же человека можно будет в книжку гиннесса занести? ржавая калитка скрипит, так и говорит: «уносите отсюда ноги», но слышит ее, кажется, только сугуру. сатору же лыбится во все зубы и вприпрыжку скачет к особняку, по пути делая быстрые снимки: нестабильно работающий фонарь — бедная лампочка в нем явно на последнем издыхании, — сухой сад с гниющей осыпавшейся листвой на земле, вспорхнувшая в грязное небо испуганная чернющая ворона вышла смазанной, но очертания ее все еще можно разобрать. «оставь надежду всяк сюда входящий». ярко-красным на массивных дверях, краска с которых уже отслоилась и сухой трухой осыпалась на бетонный порог. гостеприимства этому месту ни занимать. годжо ржет, фоткая надпись с нескольких ракурсов, и испытующе смотрит на сугуру. бровями тонкими играет, игривым взглядом так и вопрошает отворить двери. — чтоб тебя черти драли, сатору, — шипит гето, дергая ручки на себя. двери по закону ебаного жанра, припоминать который сугуру себе же не устанет, поддаются: скрипят стремно, нагоняя жути представшей за ними черной пропастью. «оно тебя сожрет», активизируются бдительность и рациональность. поздняк метаться, ребята, мы уже в дерьме, утешает себя сугуру. — зассал? — самодовольно щурится сатору, делая снимок оцепеневшего друга. вот же гнида ехидная. может, действительно его тут прихлопнуть и просто списать на череду странных пропаж в этом месте? глядишь, с рук сойдет. — заебешься расплачиваться, — кривится гето, — сам-то тот еще ссыкло. сатору показывает ему язык и, схватив за руку, затаскивает внутрь. ну и антураж, конечно, хоть хорроры снимай: под ярким светом фонариков можно разглядеть различные граффити — одни уже выцвели, другие выглядят более свежими, как та предупреждающая надпись на дверях, — какие-то, очевидно, не супер далекие люди изрисовали парочку стен пентаграммами и пресловутыми тремя шестерками — сатанисты по ним плачут, — много переломанной мебели, гниющие и скрипящие половицы, куча мусора — ну и свиньи же тут побывали. красные лужи и капли сатору особенно привлекают, он их фотографирует и рассматривает так, словно готов носом всю эту грязь собрать — по его (не)экспертному мнению это точно не кровь. изодранные обои, рваные глубокие полосы, будто бы дикий зверь решил когти поточить. пахло чем-то заплесневелым. сугуру не был из пугливых, но чувствовал себя здесь омерзительно и максимально настороже. справедливости ради, любой адекватный человек в таком месте так бы себя чувствовал. сатору с врожденным шилом в заднице даже и не знал, что это такое — ваша адекватность. поэтому, заслышав наверху какой-то треск, тут же рванулся к лестничному пролету. — идиот, стой ты! — заголосил растерявшийся гето. вот же шпала двухметровая, ноги ему переломать недостаточно будет. вот и куда он подевался? сугуру, чуть не навернувшись на рассыхающихся деревянных ступенях, заматерил друга на чем свет стоит. — сатору, сука! — гневно кричит он, хлопая по первой попавшейся двери. — не смешно, долбаеб! показывай свой зад, пока я тебе его не надрал! громкий протяжный крик и что-то разбившееся, похоже, в гето все верх дном переворачивают. он, мигом ощутив страх, панику и радость, на чистом адреналине рванул в сторону постепенно нарастающего по слышимости звука. он сам этого идиота прибьет, у каких-то там призраков нет на это никакого права. и абсолютно неважно, что сугуру в них и не верит. сцена, на которую гето наткнулся, донельзя комичная: друг напротив друга орали двое. и непонятно, чего они орут: из-за разбившейся вазы, осколками валяющейся у их ног, или от внезапной встречи с незнакомцем. он сам по началу закричал, но резко заткнулся и начал хохотать, смаргивая слезы. нервы, завязавшиеся в животе тошнотворным острым узлом, начали успокаиваться. отлично. его кретин жив и здоров. второй кретин просто по факту, что сюда сунулся. гето тактично умалчивает, что так-то является третьим. — перестань орать, — просит он годжо, заметив, что незнакомец уже смолк и понуро уставился на вазу, которая, по его взгляду, была самой несчастной на свете и такой участи точно не заслуживала. — сатору! от удара между лопаток годжо поперхнулся и затих. наконец-то тишина. будь бы этот особняк человеком, точно бы благодарственно поклонился сугуру. — чувак, ты меня до усрачки напугал! — сатору согнулся пополам, руками упираясь в согнутые колени, и запыханно задышал, пытаясь прийти в себя. незнакомец шарил по полу, явно желая собрать все кусочки вазы, и годжо услужливо направил фонарик вниз, желая хоть чем-то подсобить. парень этот выглядел странно: растрепанная копна розовых волос, из-под которых торчали заостренные кончики ушей, длинные черные ногти, выбеленная рубашка с высоким горлом, от которого волнами ниспадали большие рюши, и пышными рукавами с тонкими завязками, корсет, подчеркивающий удивительно тонкие изгибы, выглаженные брюки и блестящие туфли. в таких прикидах по заброшкам не шастают. — ты че так вырядился? — у сатору никогда не было ни чувства такта или стыда и совести. и вообще ничего страшного, он поседеть от этой встречи успел. и что, что он альбинос? зуб дает, что найдет волосы на голове оттенком темнее, и всему виной будет этот стресс. — косплей типа? ну хэллоуин же, в конце-концов. незнакомец, поднявшийся с колен и положивший поместившиеся в руке осколки на чахлый комод, смерил его странным взглядом. заломанные брови говорили о том, что нихера он не понял. — ты вампира косплеишь? — перефразировал годжо. губы незнакомца сложились в «о», потом он улыбнулся. сто из ста за соответствие канону — вон, даже клыки приделал и линзы красные нацепил. — как догадался? — спрашивает незнакомец, снова склоняясь к полу и собирая осколки. он тупой или прикидывается, думают гето и годжо одновременно. — прикид отстой, — лукавит сатору, — из какой эпохи вылез твой ос? — ну просто такого героя он припомнить не может, а вампирская тематика, особенно на хэллоуин, довольно популярна, многие наряжались в каких-то своих придуманных персонажей. незнакомец хмурится. в его голове с громким скрежетом крутятся шестеренки. он точно не вдупляет. за прикид ему обидно. — ладно, сорян, — извиняется сатору, каждый раз меняя направление фонарика: если парень поднимался, он его поднимал выше, если опускался, то ниже. — ты чего тут забыл? — расхититель заброшек? — усмехается сугуру, перенявший из чужих рук фонарик, потому что годжо вдруг решил принять непосредственное участие в сборе осколков. угораздило ведь эту вазу разбиться на столько осколков. с сатору встречи даже она не выдержала. — просто ищу всякие безделушки, — отозвался незнакомец как-то немного обиженно, — твой друг такую разбил вот. — ой! — скуксился годжо, опасно размахивая осколком. — я не виноват, что ты на меня налетел! — как раз-таки наоборот! — возмутился парень. — и вообще! ты бы предпочел свалиться в дыру? — он указал за себя пальцем. гето, пройдя чуть дальше, заметил в полу зияющую дыру. ну, неудивительно, сколько лет особняк стоит и чахнет. — вот благодетель херов! спасибо! — вдруг вскипел годжо и зашипел, поранившись об острый керамический край. — ну блядство… незнакомец замешкался, заметив выступившие крупные капли крови. гето запричитал: этот дурак бы ни за что не додумался, что в рюкзак, помимо всякой хери, можно положить что-то полезное в виде той же аптечки, и сам про это забыл. странный парень зарыскал по карманам, откуда смог выудить ленту из трех пластырей. удивленные сугуру и сатору на него уставились. тоже где-то тут надыбал? — что? — ворчит незнакомец, отрывая полоску пластыря. — брат всегда с собой дает, я неаккуратный. или мне надо извиниться, что не таскаю какой-нибудь антисептик? ну простите! годжо хохочет, губами из раны вытягивая кровь и зализывая порез, и протягивает палец к незнакомцу, который в ожидании держал распакованный пластырь. и как он с такими ногтями управляется? — дорогая ваза была? — интересуется сатору, большим пальцем поглаживая ранку под пластырем на указательном. больновато, но не смертельно. — ну антиквариат там, я не знаю… — не обращай внимание, — вздыхает сугуру, обращаясь к незнакомцу. — у него синдром богатенького мальчика. — без понятия, — парень пожимает плечами, — на дне у нее сорок восьмой, — он показывает крупный осколок, отколовшийся от дна вазы. — старая, так что, наверное, и вправду дорогая. но в целом она не моя, так что мне все равно. — просто понравилась? — годжо выгибает бровь. нет, ну… у кого на что стоит. — да, она маленькая и красивая, — говорит незнакомец. — была, — подчеркивает немного ядовито, хмурясь при осмотре осколков на комоде. — хрен с тобой, — цедит сатору, раскладывая осколки так, чтобы мало-мальски разобрать рисунок. сугуру шикает, недовольный его возьней с осколками, глядишь, пальцы ими себе отрубит — этот дурак на все горазд. — не гунди, лучше посвети фонариком сюда, — указывает годжо и фоткает вазу. — я тебе такую же найду, а если нет, то будет тебе ваза еще лучше. — о, сомневаюсь, — парень, явно осмелев, ухмыляется. — учитывая, что ты назвал мой прикид отстоем, не думаю, что у тебя вообще вкус как таковой имеется. сугуру засмеялся, что есть сил. сатору же возмущенно покраснел и запыхтел. вот же оборванец! — окей! — гаркнул годжо. — ты слезами умываться будешь, когда вазу мою получишь, спорим?! — спорим, — незнакомец тут же отвечает на рукопожатие. на что они вообще собрались спорить? никого не интересует. — сугуру, разбей, — командует сатору, про себя отмечая, что рука у парня холодная. гето, театрально закатив глаза, разбил их ладони. — я тебе завтра же ее притащу, — гневается годжо под недовольный возглас друга. — притормози, сатору! ни черта подобного! — возмущается сугуру. — никакого, нахрен, «завтра»! я с тобой вообще сюда не попрусь! — а я че, просил? — резонно отмечает сатору. нет, ну а что? обстановка разведана. сам доберется и этому паршивцу нос утрет тоже самостоятельно. гето устало вздыхает. он смирился. — как тебя зовут? — перед уходом спрашивает годжо у незнакомца, решившего вместе с ними спуститься вниз. — юджи, — отвечает тот очень даже задорно, улыбаясь. — сатору, — представляется годжо, и ему плевать, что сугуру его уже называл по имени. — запомни это имя. ты у меня завтра поплатишься за мои нервы. — я, вроде, амнезией не страдаю, — замечает юджи, — но, кажется, уже забыл, как тебя зовут, — насмешливо добавляет он. годжо закипает и начинает ворчать, но гето успевает вытянуть его наружу. по законам все того же сраного жанра двери за ними чуть ли не захлопываются. по дороге обратно, в город, они обсуждают произошедшее и называют это хэллоуинским рандеву. смеются. сугуру не верит, что сатору реально планирует искать вазу и вернуться… он недооценивает его жажду мести и несносность. годжо пол следующего дня тратит на поиски вазы. ищет похожую на барахолках, рынках, в магазинах антиквариата. ту, разбитую, не находит, и даже близко похожую на нее, но, по своему мнению, находит еще лучше — она тоже небольшая, но рисунок в разы круче: витиеватый, сочный. и стоит дорого, любому облысеть бы впору от ценника. и год недалеко ушел — пятьдесят шестой. покатит. пусть только рот откроет. этот юджи. сатору в особняке оказывается где-то к половине шестого. заходит он куда смелее, чем вчера. — юджи! — зовет он. — протирай глаза, недоносок. лучшая ваза в твоей жизни в моих руках. никто не откликается. годжо поднимается наверх, проверяет комнаты до тех пор, пока не находит в одной из них юджи, кропотливо склеивающего вчерашнюю бедную вазу под распахнутым окном. он выглядит забавно: ноги в позе лотоса, на ткани перед ним осколки, в руках баночка клея, лицо до безумия сосредоточенное, язык напряженно подпирает верхнюю губу. даже одежду не сменил. ночевал тут, что ли? боже правый. — вот, — сатору ставит перед его ногами новую вазу. — реви. ни привета, ни ответа. немного погодя, приклеив очередной осколок, юджи посмотрел на него, нахмурившись. он опустил восстановленную часть вазы на ткань так аккуратно, как только мог, и прихватил в руки притащенную годжо вазу. покрутил ее так, покрутил ее сяк, заглянул внутрь, разглядел дно, погладил гладкие бока, пальцами очерчивая линии рисунка, и завис, поджав губы. — что? — ухмыляется годжо. — не слышу восторженных возгласов. — сойдет, — безучастно выпаливает юджи, опуская вазу обратно на пол. хрен он ему признается, что ваза очень даже красивая и ему хочется ее забрать домой. — могло быть и лучше. — да ушам своим не верю! — взвыл сатору, пару раз приложившись лбом об стену. — ты невыносим! — аналогичного мнения и о тебе, — смеется юджи, принимаясь дальше подбирать подходящие осколки. годжо, насупившись и скрестив руки на груди, принялся со стороны наблюдать, как это недоразумение в вампирском амплуа продолжало склеивать разбитую вазу. вот и неймется ему ведь. и вообще, разве в таких потемках можно что-то разглядеть нормально? сатору оглядывается, замечая торшер рядом с юджи. ну, была не была. он осторожно его обходит и клацает по кнопке — тусклый свет заливает комнату. с каких пор в заброшенных особняках не обчищают провода? пофиг, хотя бы глаза не режет. юджи даже не шелохнулся, когда рядом с ним сели, только приметил, что подобранный осколок не подходит, и задумчиво стал подбирать другой. вот тебе и пазлы — голову сломать можно. годжо решил помочь: прислонял к кривой линии склеенной части один осколок за другим до тех пор, пока не отыскал нужный и не передал в чужие руки. — моя ваза все равно лучше, — паясничает сатору, наблюдая, как заостренные пальцы умело приклеивают осколок. юджи тихо смеется. годжо думает, смех у него красивый и в тусклом свете он выглядит как-то очаровательно, пусть все еще и глупо из-за своего прикида. где это видано — вампир вазу склеивает? из этих мыслей его отвлекает острое ухо, в этот раз оголенное. на нем висит сережка с красным камнем. сатору осекся, заметив, что оно не накладное. он что… типа операцию себе делал? ну в интернете частенько попадались программы и статьи про всякие боди-модификации. — ты операцию себе делал? — годжо тычет в сторону своего уха, намекая о предмете вопроса. — нет, — уверенно отвечает юджи, оборачиваясь к нему. — с чего бы мне ее делать? — а с чего бы человеку иметь такие уши? — парирует сатору. — в смысле? — недоумевает юджи, хлопая глазами. — ты же сам вчера угадал, что я вампир. годжо завис. улетел в стратосферу. выпал с орбиты. шагнул в пропасть. столкнулся с грузовиком, несущимся на страшной скорости. упал с обрыва. разбился, спрыгнув с многоэтажки. — стоп, стоп, стоп! — замотал он головой, замахав руками. — я имел в виду твой прикид! погоди… в смысле вампир?! — завопил, ужасаясь. юджи поморщился, прикрывая ухо, над которым сатору и разорался. — перестань кричать, пожалуйста, — морщится он, немного отклонившись вбок. — я правда думал, что ты просто попал в яблочко. — ты кретин, в курсе? полный идиот, дурак тупой, — воет годжо, спрятав лицо за руками. — какой же ты недалекий, я в полном ауте. повисла тишина. юджи принялся дальше склеивать вазу. его не шибко беспокоил этот вопрос. конечно, блять! это он за свою, наверняка, долгую жизнь кучу людей повидал, а сатору, которому всего двадцать, а человеческий век очень короткий, на минуточку, впервые чертового вампира видит! да это же просто бред несуразный! — это абсурд… — годжо упрямо качает головой. — в зеркалах отражаешься? — положительный ответ. — ты боишься солнца? — на отрицательный ответ он продолжил: — светишься на нем? — есть такое, — соглашается юджи, кивая. кажется, он слушает его в полуха. — ты что, сраный эдвард из «сумерек»? — хохотнул сатору. опять этот непонимающий чужой взгляд выбил его из колеи. — не говори, что ты не видел «сумерки»… — не видел, — ехидничает парень, — если это про вампиров и прочее, то я такое не смотрю. брат говорит, что это все незаслуживающий внимания бред и нас там выставляют хрен пойми чем, — сказал так, словно процитировал, еще и тон так забавно сменил. — чем докажешь? — вдруг оживленно выпалил годжо. нет, если он реально вампир, то это пиздец. юджи явно оказался озадаченным. действительно, а как ему доказать? глотку ему перегрызть? — серебро есть? — такая себе идея, если братья увидят, будут выпытывать, что с ним произошло, а потом еще обязательно выйдут на зачинщика, в этом случае — на годжо, и голову ему открутят — и это самый лучший для него сценарий. сатору оттянул горловину свитера и вытянул серебряную цепочку. удачное совпадение — золото он ненавидит, а вот серебро ему очень даже по душе. юджи, улыбнувшись, прислонил палец к болтающейся подвеске. кожа тут же покрылась бурым, начала растворяться будто бы. годжо, ужаснувшись, резко отпрянул назад, прерывая контакт кожи с серебром. пиздец. он вампир. пришел сюда за одним — нашел совершенно другое. уму непостижимо. он потому-то и был тогда таким холодным? клыки… настоящие? и глаза тоже? юджи с его реакции смеется и из того же кармана, что и вчера, достает пластыри. отрывает один, последний пряча, и заклеивает образовавшуюся рану. такие, от серебра, обычно долго заживают… ладно, он выстоит против натиска семьи. — сколько тебе лет? — сатору не отталкивают, когда он лезет щупать острое ухо. — где-то триста, — пожимает юджи плечами. честно, он не знает, сколько ему взаправду. время для него давным-давно остановилось, каждый прожитый год сравним с минутой — незаметно и быстро. годжо в ужасе. в полнейшем шоке. реально вампир… сугуру его точно сумасшедшим посчитает. но вместе с тем огромный интерес где-то внутри растет и крепчает. а кому не будет интересно? вампир ведь! реально вампир! они проводят оставшийся вечер вместе за склеиванием разбитой вазы. в четыре руки это выходит довольно быстро, правда, некоторых кусочков не хватает, а поиски ничего не приносят. ну… это все еще ваза, которая юджи нравится. вазу сатору он тоже забирает. — номер свой дашь? — спрашивает годжо. он мало чего сегодня спросил, так что так просто этого черта не отпустит. они спускаются вместе вниз, юджи с вазами в охапке выглядит до невозможного смешно. и мило. но хрен ему, а не правда. — у меня нет телефона, — просто отвечает парень, — факсом и почтой я не пользуюсь, — с ехидными нотками добавляет он. — да ты шутишь! — взъерепенился сатору. — окей, — выдохнул он, успокаиваясь, — где тебя искать? это ж не твой дом. юджи задумчиво промычал, словно у него не один был дом, а десяток как минимум. по итогу он дает адрес. сатору примерно понимает, где это, — тоже на окраине города, дальше этого места. — жди завтра, — вот так вот просто. годжо констатирует факт, и неважно, что его даже не приглашали и дом не его вовсе. — «сумерки» смотреть будем, — коварно скалится он. — телек-то есть? юджи молчит. сатору почти кричит: — да быть такого не может! как ты живешь?! — есть, болван, у меня телевизор, — смеется парень, показывая ему язык. — иди уже, бошка от тебя просто раскалывается. — аналогично, — усмехается годжо, не стыдясь в ответ показать язык. дорога занимает много времени. таскать с собой dvd-проигрыватель и диски такое себе, конечно, но сатору сказал — сатору сделал. «сумерки», значит, «сумерки», и ничего другого. вряд ли, конечно, юджи разделит с ним трапезу в виде кучи снеков, которые он тоже с собой захватил, но на всякий случай он взял больше, чем сам осилит. сугуру он пока ничего не рассказал. думает, как это преподнести и стоит ли вообще. домик простой, не вычурный, отдаленный от других здешних. в нем куча барахла, который, как оказалась, юджи сюда со всех мест и притаскивает. говорит, его брат обычно весь этот мусор, по его же словам, выбрасывает, поэтому этот дом — полностью его обитель и что-то вроде склада. но это не шибко мешает: все на своих местах будто бы, так еще и чисто везде, пахнет приятно. в целом комфортно, обычный дом странного… вампира. помучившись немного с проигрывателем, сатору удается запустить первые «сумерки». удивительно, что тут плазма, а не телевизор-коробка. — а ты не слишком беспечный? — спрашивает годжо с набитым ртом. к его щекам прилипли крошки карамельного поп-корна. — ну типа… — он быстро сглатывает. — с человеком водишься. вдруг я тебе осиновый кол в грудь забью, ну или пулю серебряную в сердце засажу? — тебя этот вопрос тоже касается, — усмехнулся юджи, не отрываясь от экрана. как и предполагал сатору, к снекам он не притронулся. — за вампиром таскаешься. вдруг я тебя досуха выпью? ну по факту вообще-то. не поспорить. сатору смеется. — ты же пьешь кровь? — ох, сколько у него вопросов! он даже уснуть толком не смог. — животных или людей? — у животных она не очень, это крайняя мера, — юджи ведет диалог так спокойно, словно и не вампир вовсе. — и какая она — человеческая кровь? типа вкусно? — не унимается годжо, запихивая в рот мармеладных мишек. — ты же позавчера свою пробовал, — уклончиво отвечает вампир, — металлический же привкус был? — ему кивают. — ну вот то-то же. ноль отличий. вкусно? сатору кривляется, показывая язык. так неинтересно! — а кровь детей пробовал? — он облизывает пальцы, перепачканные сахаром. — я слышал, что она сладкая. юджи хмурится, даже выглядит как-то немного зло. — пробовал, — не очень охотно отвечает он. мог бы и не отвечать на самом деле. — раз было дело. — и как? — годжо к нему придвигается ближе, таращится во все зенки, склонив голову набок. — я не помню, мне было не до того, чтобы распробовать ее вкус, — юджи наконец-то смотрит на него. в его взгляде какая-то вселенская усталость и слабо заметная грусть. — мы оба были при смерти. сатору судорожно выдыхает, замерев. ну да… за столько-то лет жизни, наверное, он со многим сталкивался и много чего пережил. — хочешь поделиться? — странная идея заделаться в психологи вампиру. у годжо нет образования так-то. можно ли где-то получить такую квалификацию вообще? — ну или… извини, мне просто интересно, — честно признается он. — моя семья много мест сменила. мы, скажем так, кочуем, — начал юджи, сев к нему вполоборота. на фильм оба забили. — это было… где-то, может, двести лет назад? около того, я думаю, — он чешет щеку, задумавшись. — деревня, в которой мы остановились, подверглась набегу каких-то извергов, — сатору его внимательно слушал, представляя в голове картинки происходящего. — как позже оказалось, охотников на вампиров. я тогда уже был обращенным, подружился с одной девочкой… — голос юджи становится тише, он наполнен грустью и сожалениями. — они совсем никого не щадили… человек то был, вампир. без разницы им было, просто плевать. я попытался ее где-нибудь спрятать, но нас нашли, растерзали чуть ли не в клочья. юджи комкает в руках незаправленную огромную белую рубаху. сегодня он выглядит куда проще. — мне было ужасно страшно умирать, — продолжает он вместе с выдохом, — и она на последнем издыхании попросила меня жить… вот и все. так я и попробовал детскую кровь, — на каком-то напускном веселье заканчивает историю. годжо грустно. наверное, это было и есть больно. он тянет юджи к себе ближе, прижав ладонь к его затылку, и приобнимает. молчит потому, что нечего тут сказать. они возвращаются к просмотру фильма. ну, как… больше говорят, а телевизор что-то там извергает на фоне. так годжо узнает, что юджи младший в семье, у него два старших брата, которых он очень любит. вот это да — вампирское семейство. возвращаясь к вопросу крови, пьет он редко — раз в месяц точно, и из пакетика — сейчас с этим вопросом куда проще. это забавно представлять. но признается, что его братья любят пить кровь куда чаще и напрямую из чужого тела, живого или полуживого, не уточняет. не раскрывает, сколько их, вампиров, осталось, так как сам не в курсе, они с другими семьями толком не контактируют. а еще он любит всякие олдскульные мангу и аниме. фильмы тоже посматривает. — любимый актер? — быстро спрашивает сатору, когда они начинают смотреть уже «новолуние». это похоже на какой-то блиц-опрос. — дженнифер лоуренс, — так же быстро отвечает юджи, толком не задумываясь. — фига! почему? — встрепенулся годжо. — в моем вкусе, — смеется вампир, мельком показывая клыки. — че? — сатору чуть не выплевывает отпитую колу. — че в ней в твоем вкусе? рост и задница? юджи кивает. это как карточка бинго, и годжо его выбил. — да ну… — хохочет он, завалившись набок и выпятив задницу. — у меня это тоже все имеется. и к чему он это сейчас отметил? сам же и засмущался, резко на эту задницу и присев обратно. юджи ему только улыбнулся. — кстати, — когда белла и эдвард появляются в кадре, сатору гаденько хихикает, — в одной из частей они сломают кровать, когда будут трахаться. сомнительного качества спойлер. нелепее ситуации и придумать нельзя. кто его вообще за язык тянет-то? благо юджи не выглядит впечатленным или смущенным, только плечами пожимает и выдает: — я боюсь представить, какую силу нужно приложить, чтобы это произошло. сухо. по факту. а чего годжо еще хотел? наверное, ему просто интересно, способен ли юджи в принципе засмущаться или почувствовать себя неловко. кого-то, живущего так долго, вообще возможно в такое положение поставить? — ты везде холодный? — интересуется сатору. ему правда очень-очень интересно. ну прям везде-везде? юджи кивает, на секунду оторвавшись от экрана и глянув на него. — а возбуждение чувствовал? — ну вампирская физиология кого не заинтересует? в интернете о таком не напишут, а у сатору вон — живой вампир под боком. бери блокнот да записывай. ему снова кивают. — в какие моменты? — когда пил кровь, — без утайки отвечает юджи, — из чужого тела. годжо прищурился, промычав, и замолчал. вопросы на сегодня исчерпаны, но только на сегодня. он чувствует себя неловко, хотя добивался обратного — смущения от юджи. они отсматривают только две части «сумерек», вампир не то чтобы впечатлен, но готов пытку продолжить, и договариваются на следующую встречу — уже завтра. встречи ждут оба и оба об этом друг другу не признаются. сатору приносит с собой какие-то журналы и, пока они смотрят третью часть, листает один за другим в поисках чего-то. он радостно почти пищит, когда находит искомое — аромо-наклейку. юджи заинтересованно наблюдает, как он трет ее запястьем и лыбится, обнюхивая покрасневшую от трения кожу, не понимает, что происходит. годжо снова трет наклейку и тянет к нему руку. — классно пахнет, скажи? — сатору, очевидно, предлагает обнюхать свое запястье. что юджи и делает, носом касаясь точки пульса под хитросплетением выступивших разноцветных вен. сатору замирает, тихо втянув воздух и плотно сжав губы. вот обязательно ему было так носом в него вжиматься? и неважно, что он столько раз нарушил чужое личное пространство, свое — это другое. это до жути интимно. немного страшно — не каждый день к нему так вампир льнет. он нервно облизывает сухие губы, когда от него отстраняются. — неплохо, — соглашается юджи, с чужих колен стягивая журнал на свои. он заинтересованно его листает до следующей наклейки. так же, как и годжо до, трет запястьем, быстро его понюхав, и протягивает руку теперь уже в сторону сатору. — а это? не очень, по-моему. сатору сглатывает, обнюхивая запястье. и вправду не очень. а еще у юджи нет пульса, кожа, как и раньше, холодная. бледная. точно вампир. он тупо кивает, отстраняясь, и переключается на оставшиеся с вчера снеки: в рот летит горсть острых чипсов с паприкой, следом — мармелад со вкусом колы, потом ягодный чупа-чупс. — а ты целовался когда-нибудь? — прерывает затянувшуюся тишину годжо. — было дело, — отвечает юджи ровно в тот момент, когда чупа-чупс разгрызается зубами безжалостно и быстро. сатору надулся. ну вот, хрен ему, а не ачивка «первый поцелуй вампира-девственника». не первый и, похоже, не от девственника. — поцелуемся? — прямо, не виляя и петляя вокруг да около, предлагает годжо, в пустую упаковку чипсов закидывая палочку от чупа-чупса. ну а что? когда у него еще такой опыт будет? юджи ему во многих аспектах интересен, сексуальный тоже в них затесался: сны за эти пару дней его закошмарили. в хорошем смысле. а укусить его можно будет подначить? во снах он кусал его очень часто. юджи смотрит на него долго своими этими алющими глазищами. щурится, напрягшись. — что? ты так в этом плох? — смеется сатору с очевидным вызовом. с чертовой провокацией, с надеждой, что на нее поведутся. — я хороший учитель, не переживай, — горячо выпаливает он в район бледного лица. и когда он успел перемахнуть через него и залезть на колени? но юджи ему не противился и с себя снять даже не пытался, лишь ухватился неуверенно за талию. хорошо, он дал свое добро. сатору облизывается, прижимаясь к чужим губам, чуть приоткрытым. юджи больше его не держит, он уже обнимает крепко, к себе намертво пригвоздив. годжо стонет, удерживая его лицо двумя руками, облизывает губы, услужливо открывающиеся ему навстречу, и проскальзывает внутрь желанного рта. ему отвечают пылко, весьма умело: касаются теперь его лица, перенимая инициативу, переплетая языки звучно и немного остервенело, так, что боль начинает пронимать отвисающую челюсть и слюна бежать по подбородку. ее тут же размазывают по коже, юджи вылизывает его рот так сладко, так хорошо, что дышать становится нечем и тело начинает гореть — потрясающе, просто замечательно. дайте еще, и желательно не раз. и юджи, будто слышащий его на каком-то низменном уровне, ему это дает: целует снова и снова, давая ненужную передышку между этими горячими и влажными заходами. у сатору встал. и встает, кажется, в квадрате, когда он, приоткрыв слезящиеся глаза, замечает, как его пожирают алые омуты. боже, он что, все время на него смотрел? годжо давится воздухом. возбуждение лижет по позвоночнику, бьет обухом по голове, чтоб ни единой мысли, кроме страшного желания, не оставить, и раскаленным жаром бежит по кровеносной системе. — нравится ли жертвам, когда из них пьют кровь? — очередной вопрос, но теперь уже полностью помутненного рассудка. — без понятия… — отзывается тяжело дышащий юджи. брат ему когда-то полоскал мозги, что на людей это в моменте оказывает эффект, похожий на эффект от афродизиака. хотя, скорее, адреналин просто зашкаливает. — сатору… годжо улыбается, впервые услышав свое имя. он упирается руками в спинку дивана по бокам от юджи, приподнимается, немного возвышаясь над ним, и стонет ему в губы, когда начинает двигать бедрами, притираясь изнывающим членом к чужому животу. он на грани, у той самой чертовой пропасти, которой конца и края нет, он кончит вот так — себя толком не касаясь и разморенный поцелуями, с которыми на него снова обрушиваются. руки на заднице, крепко ее сжимающие, только подливают масла в огонь. — юджи… — задушенно стонет годжо, мажет донельзя мокрым языком куда приходится: над губой, по скулам, деснам и клыкам, когда, наконец, удается зацепиться губами за чужие на подольше. его начинает трясти. узел внизу живота такой болезненный, такой колючий и обжигающий, что выть между стонами приходится. перед глазами яркие сверхновые, огненные фейерверки. башню снесло, не иначе. годжо яростно гонится за освобождением, потому что еще немного — и он зарыдает. его трясет так бешено и сильно, что спасают только руки юджи, крепко-накрепко его держащие. он надрывно кричит, теребя обивку дивана, и кончает. оргазм оглушительный, точно на мине подорвался — ни звука разобрать. истома накрывает самая сладострастная, и повторить так и хочется. юджи вместе с ним дышит сбито и быстро, запрокинув голову к потолку. что это вообще такое было? он, конечно, почувствовал возбуждение, причем такое, что хотелось рвать и метать, но тело на это физически не среагировало. правда, ощутить себя на седьмом небе это не помешало. фильм давно закончился, горел пустой экран. — сатору?.. — едва размыкая сухие губы, зовет юджи. — ты живой? годжо только елозит лбом по его плечу. у него нет сил открыть пересохший рот. в принципе ни на что нет сил. он не помнит, когда в последний раз чувствовал себя настолько немыслимо хорошо и чувствовал ли вообще. это точно какие-то вампирские чары, страшнейший из всех возможных гипноз, погружающий в страстный транс. тело все еще дрожит, мышцы ломит. — завтра… — хрипит он, сглатывая с трудом накопленную слюну. — ты меня укусишь. без возражений. я хочу. и ты тоже хочешь. понятно? — ты всегда идешь напролом? — ухмыльнулся юджи, заглядывая в голубые глаза, которые заволокла мутная дымка. сатору ничего не отвечает. понимает только, что его интерес его же в могилу и сведет. ночь в собственной кровати — это пытка. жарко, дышать нечем. руки тянутся себя же обласкать, вспомнить хотя бы толику того крышесносного вечернего ощущения, того обжигающего веки удовольствия. юджи следующим вечером встречает его немного нервный. теребит завязки рубахи на груди, раньше там был бантик — на нервах его развязал. вообще-то он давно не пил кровь из человека, тем более такого — живее всех живых. и эта мысль его будоражит безумно, настолько, что мерещится пот на ладонях. сатору, вот, не церемонится, и оно, наверное к лучшему: седлает его бедра моментально. никакие спальни и удобства ему не нужны, он готов был шею — ну или куда там кусают? — подставить сразу в коридоре, потому что возбуждение уже в него забралось, стоило переступить порог, а интерес не угасал с прошлого вечера. каково это — когда пьют кровь? и не абы кто, а вампир. — давай, — взбудораженно роняет годжо, стягивая с себя свитер. — приятного там аппетита, ну или не знаю… юджи перенимает его манеру поведения — перестает тянуть резину, не дает договорить, и прижимается влажным языком к плечу. горячему и мягкому. кровь в его жилах, которая давно перестала циркулировать, кажется, стынет повторно. он чувствует, как тело покалывает, будто бы иголки острыми концами впились, проскользнули под кожу — это и больно, и приятно. он действительно собирается его укусить, действительно идет у этого несносного парня на поводу. голова кругом. — погоди, — не испугано, чуть заторможено осекается сатору, в кулак сгребая розовые волосы. — хочу целоваться. юджи улыбается почти плотоядно, когда к нему тянутся обмазанные блеском губы, и целует так, что крадет весь воздух из живого тела, заставляет одними губами стонать и на нем извиваться. это не поцелуй, это сети, в которые сатору добровольно свалился. из них не выбраться, как ни барахтайся. впрочем, он даже и не пытается: льнет теснее и ближе, не выпуская чужого лица из рук, и напором своим не уступает юджи — пожирает его только так, за милую душу. юджи вылизывает его шею, чуть солоноватую от пота, игриво покусывает яремную вену и вдавливает кончик языка в бешено танцующий пульс. клыки начинают удлиняться, напрашиваются оказаться в этой горячей плоти, вкусить этот живительный сок. ах, он точно сходит с ума, но ему даже не страшно. слюна мокрым пятном расползается по плечу, куда точно метят клыками. юджи резко встрепенувшегося от боли сатору обнимает поперек талии, другой рукой удерживая за шею сзади. первый глоток самый сладкий, самый упоительный и опьяняющий: кровь обволакивает язык, течет по горлу, обжигая стенки. годжо дрожит и стонет, двумя руками вцепившись в розовые волосы. и юджи пьет, не в состоянии насытиться. глотает громко, отчего сатору начинает прямо трястись. это эйфория, чистый экстаз. нет момента лучше, чем этот. несколько продолжительных глотков казались вечностью, сладким сном. что-то внутри почти по-звериному рычало, потому что хотелось еще. снова и снова. досуха, ни капли не оставив. но юджи останавливается, дальше — черта невозврата, которую ни за что нельзя переступать. сатору, запыханный и поплывший по всем фронтам, с трудом фокусирует на нем взгляд. замеченную кровь на губах собирает пальцами и проталкивает их в рот, кажущийся в этот раз жарким до головокружения. юджи эти пальцы вылизывает, нежно исцеловывает, как и рану, вокруг которой кружит языком, собирая яркие капли и дорожки. у него встал. он жалобно скулит, втираясь пахом в оттопыренную задницу. его накрыло, придавило чем-то весом в несколько тонн. когда такое вообще с ним было? — скажи, что мы продолжим, — шипит сатору, так и не отцепившись от чужих волос. такими темпами скальп снимет. — скажи, — настаивает, хрипя и губами касаясь окровавленных губ. потому что ему жизненно необходимо знать, что не одному ему клапаны сорвало. — прошу, — таким же хриплым голосом шепчет юджи, — давай продолжим. дальше все как в тумане. стремительно быстро: обнаженный сатору, кое-как улегшийся на диване, с подушкой под поясницей и разведенными, насколько вообще позволяло его положение, широко ногами, юджи над ним, целующий каждый участок горячей кожи, жадно припадающий к ране в желании получить еще чуть-чуть, раскатать очередную сладкую каплю по языку. раскаленный воздух на двоих, развязные и безудержные стоны. и умереть от возбуждения невыносимо сильно хочется, когда приходится себя растягивать быстро под этот пристальный алый взгляд и ласки этого языка, пропитанного его кровью. — юджи-и-и-а-а-х, — у годжо глаза закатываются, потому что узость чужой глотки — это пиздец, от таких ощущений умирают лучшей смертью. он дергает бедрами навстречу, вгоняя в себя три пальца, перемазанные пахучей смазкой, еще глубже. у него сейчас живот разорвется от тяжести возбуждения. — юджи… резинка и вставляй. быстрее. но юджи отзывается не сразу. заглатывает член и вылизывает яйца настолько увлеченно, что доходит до него все с опозданием. а разве может быть иначе? когда сатору так трясется под ним, хнычет, точно нет. как же внутри годжо горячо и влажно. юджи готов умереть прямо так и прямо сейчас — без осинового кола или серебра. это что-то совершенно новое, абсолютно неизведанное. это что-то, что по телу бежит чертовой магмой, ожоги оставляя последней степени, и в голове каким-то кайфом растекается, мозг в желе превращая. юджи стонет, толкаясь еще глубже, и сатору стонет вместе с ним. в унисон — песня, опьяняющая и дурманящая и так поплывший рассудок. ни крупицы чего-то осмысленного, только желание, необузданное и яркое. сатору с ума сходит, зовет отчаянно и слезливо, целоваться хочет до умопомрачения, чтобы ему везде было хорошо. подмахивает бедрами страстно и дико, стонет во всю глотку между смазанными поцелуями. он — не человек. он — что-то другое в жизни юджи. что-то, чем не насытиться. что-то, что хочется не отпускать и быть рядом до потери пульса — к черту тот факт, что его давно уже нет. и жизнь эту одинокую тоже к черту. темп становится немыслимым, почти бешеным, молниеносным: каждая фрикция высекает искры, бьет током, хрен знает во сколько вольт, выбивает весь воздух из легких и совсем не дает нормально вдохнуть. сатору царапает диван, руку, которая над ним нависает и сжимает подлокотник, что тот аж трещит, голую грудь юджи. судороги адски прошивают ноги, покоящиеся на раскатистых плечах, выворачивают тело наизнанку. и годжо снова кричит, только теперь в разы сильнее, до сорванного к ебеням голоса. у него словно конвульсии, и юджи продолжает его трахать через этот животный оргазм, не дает дико извивающимся ногам упасть с плеч, фиксирует под коленями крепко, почти больно. а силы сатору хоть отбавляй — одними икрами готов ему шею вывернуть, настолько сильно его подкосила дрожь. юджи смотрит на него, едва успокоившегося, ошалело. быстро собирает сперму с подтянутого живота и тянет пальцы в рот. совершенно новый вкус ударяет по рецепторам, еще не отошедшим от крови, и это только сильнее кружит голову. какой же сатору невообразимый. юджи впервые переживает такой яркий, все сметающий на своем пути оргазм. он останавливается только тогда, когда собственные мышцы начинает спазмировать. он пережил нереальное в реальности, просто уму непостижимо. сатору раздупляется где-то через минут тридцать после всего произошедшего. он сидит на голых коленях юджи, в его согревающих объятиях и млеет от ласки. а заботливо предложенная бутылка воды делает все только краше. опустошить ее оказалось плевым делом после пережитого. — ты кончил? — горло, может, и смочил, но голос посадил знатно. годжо просто хрипит. это довольно забавно, но ситуация не очень. — да, — юджи усмехается. сухой оргазм — тоже оргазм. в его случае другой невозможен. сатору отстранился, хватаясь за чужие плечи, и вдохнул. у него внутри все зудело, ему будто бы было мало. это точно вампирские чары. — укуси меня еще, — просит он, склоняя голову теперь на другой бок, обнажая неповрежденное плечо. — ты уверен, что потянешь второй раунд? — насмешливо, но беззлобно отвечает юджи. даже он в этом не уверен. определенно, хочется еще, но это похоже на игры с огнем. годжо кивает, очень даже желая с этим огнем поиграться, обжечься им, спалить руки. — давай, юджи, — провоцирует сатору, — заставь меня кончить еще раз. юджи кусает его снова и годжо кажется, что в этом мире он больше не существует, потому что не может так перед глазами искриться в реальности. и так головокружительно хорошо тоже не может быть.