Залюби меня всего

— Андрюха… Привычное обращение срывается с губ тяжело — словно тот самый камень, в пропасть с горных вершин. Горшок смотрит на сидящего на краю кровати Князя — повязку уже сняли, на правой руке видны глубокие, рваные, неровные шрамы… Сколько всего случилось за короткое время. Идиотская пьяная выходка Андрея — и ладно бы разбитое стекло, но то, что случилось перед этим… Дать какому-то незнакомцу в тамбуре поезда. Зачем, для чего? Просто спьяну? Да нет, не настолько он был… Назло ему, Михе? Или — потому что в глубине души давно хотел давать кому попало? Да нет же, не хотел. Он, Миха, слишком хорошо знает своего Князя, своего Андрюху. Ревность — внезапная, мерзкая, удушающая. Смешавшийся с ней страх за жизнь Андрея — настолько сильный, что Горшок даже не решился поехать к нему в больницу. Просто представил на секунду, что Князь прямо там, рядом с ним, на его глазах… И не смог. Потом — собственный дикий угар, алкоголь и наркота, разгромлённый номер. Вырвавшееся под кайфом, помимо воли: «Не твоё это, Князь». Андрей тогда понял: речь не столько о порезанной руке, сколько о случайном сексе. И даже под дурью Михе было очевидно: Андрею стало больно. От его слов — больнее всего. «Я очень надеюсь, что ты сейчас угашенный!..» Угашенным и был. Не в первый раз. И вряд ли в последний — хоть и хотелось бы, чтобы… Потом — внезапно закрутившееся у Андрея с этой девушкой, Агатой. И закрутившееся, по ходу, всерьёз — не так, как все отношения Князя с женщинами до этого. Кажется, и правда поженятся. Нет, пусть, конечно, у него, Михи, тоже была Анфиса, а теперь есть Ольга; бабы — это бабы, тому, что между ними двумя, они никогда помехой не были… Вроде бы. Хотя всё равно странно. Только что дал какому-то типу, а теперь надумал жениться. Интересно, Агата-то эта знает? Про Миху… и про типа? Почему-то кажется, что знает. Что иначе Андрей бы с ней не сошёлся — всерьёз. Столько всего. И самое худшее — опасение, что разбилось не чёртово стекло, а что-то между ними; разбилось, ушло безвозвратно… И упорно кажется, что виноват в этом не Князь. И хочется извиниться — хрен его знает, за что, хотя бы за те дурацкие слова, хотя бы за то, что не был рядом в больнице, — но не знаешь, как. С извинениями у Михи всегда было плохо — хотя чувствовать вину, когда действительно виноват, он вроде бы вполне умел. — Андрюха, я… я виноват, слышь?.. У Горшка вырывается не то всхлип, не то короткий вой без слёз. Шагнув к не успевшему никак отреагировать Князю, он сползает на пол к его ногам и утыкается лицом в колени. — Горшок… Миха, ну что ты… Князь легонько сжимает плечи Горшка. Опускается на пол рядом с ним. — Я же… Миха, слышишь?.. Я же всё равно тебя люблю… всегда любил, с шестнадцати лет, бля… всегда буду… — Андрей обнимает Миху, тихонько баюкает, — это наркота всё… Если б я мог дурь эту из твоей крови вытравить… как найти волшебное противоядие, целительное?.. Я б его раздобыл, хоть на краю света… — Если б я мог… вытравить… — эхом откликается Горшок, поднимает голову, улыбается беззубой улыбкой. — Найти бы… волшебное что-то, а? Сраный цветочек аленький. Или гриб, как у Алисы. Сожрал и вылечился. А знал бы — и не начал бы… — Сраный аленький цветочек нам бы пригодился… — Князь улыбается в ответ, чувствуя, как щемит сердце, гладит Горшка по щеке, легко целует его улыбку. — Не начал бы… — Вот… или время бы отмотать. И по-другому всё. А не вышло… — Если б отмотать… — тихо повторяет Андрей. — Что ж теперь. Не хочу тебя отпускать, всё равно не хочу… — он обнимает Миху крепче, прижимая к себе. — И я не хочу. Не хотел никогда… чтобы ты отпускал… Даже тогда, на крыше, помнишь, как чуть не прыгнул?.. — Горшок тоже обхватывает Князя руками, неловко льнёт к нему. — Я бы и с тобой прыгнул… Если б иначе никак. Но надеялся, вдруг прижму к себе и ты отойдёшь от этой бездны, не будешь к ней стремиться… — отвечает Андрей и прижимается губами к макушке Михи. — Сука… я… я как потом прокумарился… так и понял, что ты бы тоже прыгнул… иногда даже думал… может, лучше тебя оттолкнуть… чтоб ты в эту бездну… не следом за мной… Слова всё ещё идут с трудом — но идут. И уже легче, намного легче; понимаешь, что не совсем всё просрал, не воздвиг между вами непробиваемую стену… — Прокумарился он, понял… — ворчит Андрей в макушку. — Куда бы я без тебя?.. А оттолкнуть, может, и получилось бы… Да только всё равно я к тебе душой прирос, ни хрена бы не вышло, хоть даже бы и прогнал. Всё равно только б о тебе и думал всё время… Чёртов дурак, я же люблю тебя!.. — он повышает голос и сильнее сжимает Миху в объятиях. — И я ж… и я ж тебя тоже… — бормочет Горшок и тоже обнимает Князя крепче. — Вот люби… а не ширяйся… — совсем тихо откликается Андрей и зарывается носом куда-то ему в шею. — Постараюсь… не ширяться… бля, сколько стараюсь уже… — Стараешься, вижу… вижу всё… любимый мой… — Князь обхватывает лицо Горшка ладонями, гладит. — Я ж тебя… навсегда, понимаешь?.. — И я ж тебя… бля, сука, и я ж тоже… ты прости… и за это, и что в армии не навещал, и… за всё, бля, прости… — Горшок трётся щекой о ладонь Князя, касается её сухими губами. — И бля… ну дал ты тому потомку Чингисхана… ну и хули, ну и подумаешь… да хоть всем фанатам дай, бля… по очереди… ну позлюсь чуток, но всё равно ж любить буду… Любой нужен, слышь? Не за то ж полюбил, что только мне даёшь… просто… потому что другого такого нет… Князь слушает этот полубессвязный поток слов. Смотрит растроганно и одновременно ворчливо. — Нет такого другого, говоришь?.. Да хули я буду всем фанатам давать!.. По очереди… — не сдержавшись, он легонько пихает Горшка в бок. — Херово мне просто было, Мих, очень херово… Ты один в башке засел. И в сердце… Да ещё с Агатой. Хоть и не в ней дело-то… Тошно так. А тут этот Чингисхан… — Андрей криво усмехается. — Большой такой. Думал, и не узнает меня, а он узнал. А я и решил, что к чёрту, узнал — не узнал, может, потом приятным воспоминанием ему буду. Да и… сам забудусь чуток. Вишь, сказал, я ему как далай-лама!.. Это ж поди он и не думал, что с ламой трахаться будет, ламы, они ж не для того, чтоб по тамбурам-то портки расстёгивать… — у него вырывается горький смех. — Да только не вышло ничего… То есть вышло — да не забылся я ни хрена. Ещё херовее стало и… Прав ты, Миха, не моё это, не могу я так, не чтоб… чёрт-те с кем, кого пять минут назад увидел. Думал, смогу, думал, так и надо, и пусть, а… я только… только с тобой так бы смог. Через пять минут. Потому что через пять секунд уже по уши влюбился… — он шмыгает носом, хрипло кашляет, сглатывает, опускает голову и резко ей мотает. — Ну… ну иди сюда, а… — Горшок притягивает Князя к себе ближе, целует в макушку, утыкается в неё лицом. — Я ж… я ж тогда тебя как увидел там… кровью, блядь, истекающего… пиздец испугался… а потом смотрю — у тебя штаны едва натянуты… сука, думаю… и за жизнь твою боюсь, и блядь, приревновал же… и всё думаю — похуй, похуй, пусть только выживет… если ему надо, может, ему надо, так пусть, сука, хоть с каждым… а потом не выдержал, говорю тебе — не твоё это… а ты и обиделся… оба дураки, а?.. — он поднимает голову, берёт руку Князя и неловко скользит губами по шрамам на внутренней стороне запястья и предплечья. — Оба… — Князь смотрит, как тёплые губы касаются кривых шрамов, и чувствует, как в сердце что-то сжимается и рвётся, сжимается и рвётся. — Мне ж никогда не надо было никого, кроме тебя… С тех пор, как пацаном был. Ничего не изменилось. Миха, люблю ж тебя… — он прислоняется щекой к плечу Горшка и гладит его свободной рукой по спутанным волосам. — И я ж тебя… ну бля, ну люблю же… — Горшок целует шрамы Князя ещё, касается языком. — Я ж тогда подумал… хули, я всегда знал, что первым сдохну… а если ты… вот бля буду, за тобой сразу следом, догоню и врежу, где бы оно там ни было, за гранью, врежу, а потом поцелую… — И догнал бы, — тихо отвечает Князь. — Чёрт, так бы и было. И я бы тебе, может, тоже врезал в ответ, за всё, а потом бы целовались… Я ж когда там лежал, то и думал: ну вот и всё, конец, а и поделом, чё теперь… А всё равно, не хотелось так подыхать. Кровь так быстро утекала… И Чингисхана перепугал капец, он же теперь ни в жизнь так ни с кем не будет ебаться… и не буду я больше для него далай-ламой… — Перепугал он его, — Горшок улыбается так же криво, как до этого Князь. — Да хули, будет ещё далай-ламой называть… и хвалиться, что далай-ламу трахал… Или не будет, а?.. Сам себе вспоминать будет… кто б ещё такое вспомнил… Князь коротко сжимает пальцы на затылке Горшка, рассеянно почухивает, снова перебирает волосы. — Мне кажется, он не стал бы хвастаться, Чингисхан… Не после того, как я в кровяке на полу валялся, — он хрипловато смеётся. — А может, и так не стал бы… — он взглядывает на Горшка, внезапно притихнув. — Никто не вспомнил бы, да… Разве что ты, — он тянет Миху к себе, обнимает за шею, целует в уголок рта, потом глубоко — в губы. — Иди ко мне, а?.. Иди ко мне… — ещё поцелуй — глубокий, страстный. — Я рад, что живой остался… слышь?.. Миха… — Иду… бля, я ж тоже рад… — Горшок опрокидывает Князя на кровать, обхватывает его лицо ладонями, принимается зацеловывать. — Ты… сука, ты живи, живи, слышишь… мне ж без тебя вообще ничего не надо… и… и если вдруг… а, похуй… просто… что бы не… всё равно живи… — не давая Андрею ответить, он оттягивает ему голову за волосы и впивается поцелуем в губы. Князь мычит в поцелуй, отвечает, гладит спину Горшка в чёрной косухе. — Буду… буду жить… и ты тоже… ты тоже, слышишь, живи… Не смей помирать… Горшок… Миха… — короткие мгновения между поцелуями, вдохнуть воздух, выдохнуть слова, ещё и ещё. По телу разливается знакомый жар, зарываешься в знакомый запах. Пьянеешь, снова пьянеешь, как и в шестнадцать лет. Почему одному из них стало не хватать только этого опьянения — близостью, музыкой да парой бутылок пива… ладно, порой чем покрепче? Почему? Разве мало было обнимать весь мир?.. К чёрту, неважно сейчас. Неважно, когда между поцелуями совсем не остаётся мгновений, когда оба они ещё живы, ещё здесь. Князь забирается руками под футболку Горшка, гладит, обнимает, притягивает ближе, подставляется ласке, ощущая такую родную тёплую тяжесть тела. — Я… Андрюх, ну я… ну будто хочу… я бы рад… и рад буду, ну… Слова кончаются. Они часто кончаются, когда надо бы что-то сказать. Горшок стаскивает верхнюю одежду, получается неловко и наспех, совсем как когда-то по юности, когда всё время хотелось скорее, быстрее — жить, любить, творить… Поцеловать ещё — наверное, стукнулись бы зубами, если бы у самого Михи было больше передних зубов… Вернуть бы. Вернуть бы, переиграть — нет, не дурацкую браваду, из-за которой он остался без зубов, чёрт бы с ней и чёрт с ними, с зубами. Переиграть бы, отменить тот миг, когда ступил на кривую дорожку, свернув с их сказочной тропы… Думал попробовать — разок, другой. Думал — нет, был уверен, все поначалу уверены, — что не подсядет. Как там в той дурацкой книжке? «Ширево, оно такое — прикидывается, что даёт тебе всё бесплатно, пока не приходит пора платить по процентам». Только хуйня всё это, ничего оно не даёт, даже поначалу… Только забирает. Здоровье, любовь, жизнь… Ключ от двери в сказку. — Иди сюда, ну… — бормочет Горшок и снова впивается губами в губы Князя, гладя его ладонью по боку. — Иду… — Князь откликается на зов, и будто снова идут они одной дорогой — пусть впереди опасности, пусть чудовища, но всегда вместе, ведь вместе можно преодолеть всё. Почему в сказке легче одолеть нечисть?.. Всегда находится волшебство, магия, способная развеять злые чары. В реальности чудища намного чаще поселяются внутри тебя и изгнать их намного сложнее. Даже если в твоих руках самая совершенная магия — любовь… Князь касается языком дёсен Горшка там, где не достаёт зубов, трётся об острую кромку тех, что в наличии. Вспоминается: свет из окна косо падает в консерваторскую залу, золотистые пылинки парят в его лучах, невесомые, неистребимые. Запах краски. Они смеются, в то время так много смеются, дерутся в шутку, и в какой-то миг Князь отступает назад, леса, на которых они стоят, вдруг оказываются шаткими, в поясницу впивается стальная перекладина и тут же — тёплая рука Горшка. Успел, держит. И уже никогда не понять, кто первым поцеловал другого, а только теперь и он держит Миху, обхватил вокруг талии, и тепло чужого тела будто перетекает в его собственное, поднимается по рукам, охватывает плечи, устремляется вниз по спине. И точно так же Князь трётся языком о кромку зубов, о дёсна, ещё толком не поджившие, впервые пробует на вкус Михин поцелуй. И пылинки вдруг взрываются, обращаясь в песчинки золота, искрятся в сентябрьском солнце, сияют в своём бесконечном полете, и кажется, не осядут никогда. …Когда они наконец отрываются друг от друга, Князь видит счастливые карие глаза и мазок светло-зелёной краски на щеке друга. Кто тогда знал, что героин и отчаяние вновь подтолкнут их к краю, только расстояние до твёрдой поверхности — или дна — будет много превосходить высоту тех лесов?.. Князь жадно целует Горшка в губы, обхватывает подбородок, скользит приоткрытым ртом по горлу. Зарыться в эти объятия, будто в большую старую кожаную куртку, пропахшую тем, кто дорог, и самим тобой, отдаться без остатка, любить… И может, у них ещё есть шанс удержать друг друга от последнего шага. Горшок тоже целует Князя — отчаянно, исступлённо, нежно и горячо, и в то же время чуточку грубовато. Хочется верить, так чертовски хочется верить, что ещё не всё потеряно… Прошлое живо и в его памяти — памяти, начавшей порой подводить в последнее время, но почему-то все провалы касаются только недавних событий, а то, что было более десяти лет назад, помнится так ясно, будто случилось только вчера… чего там — будто длится до сих пор. Будто ещё буквально только что он хотел выпендриться перед Андрюхой, показаться самым крутым… обратить, блядь, на себя внимание. Понравиться — будто девчонке, но только девчонкам понравиться проще и с ними так не волнуешься… И всё было хорошо, всё было, блядь, лучше некуда, и казалось, ведь правда же казалось, что с ширки легко будет слезть, что не придётся даже слезать! Он ведь не нарк, он — он не шут, он король шутов… А оказалось — свернул на кривую дорожку. Пошёл в лесу на свет болотных огней, на манящий зов навки — и слишком поздно рассмотрел всю грёбаную жуть её настоящей сущности… И почти потерял на этом пути того единственного человека, который по-настоящему дорог. Почти потерял… возможно ли удержать? Возможно ли им удержать — друг друга? — Дай… дай раздену, что ли… — хрипло бормочет он вслух, лезет Князю под одежду, начинает стаскивать её, поспешно, чтобы скорее добраться до горячего тела. Как в первые разы, они помнятся так остро… Хочется, чтобы было как тогда. Хочется прежней чистоты… …утраченной, кажется, где-то на кривой дорожке. — Раздень… — Князь вытягивает руки вверх, и Горшок стаскивает с него футболку, они оба путаются в рукавах, в ремнях брюк — всё как тогда. Их мир, их сказка. Можно ли её повторить теперь, когда знаешь слова, самые лучшие, но они раз за разом складываются не так, искажая смысл, искажая реальность? Кажется, можно — хотя бы в эти минуты. Приникнуть друг к другу обнажённой кожей и замереть, а потом целоваться до умопомрачения, спешно и одновременно желая, чтобы этому не было конца. Руки сами находят путь, такой знакомый, такой родной, пальцы сбегают по бугоркам позвоночника, будто по камешкам быстрого ручья. — Миха… — шепчет Князь, трётся щекой о небритую щёку Горшка. — Скучал же по тебе, чёрт… Так скучал. Я же… — он не договаривает, целует ещё и ещё, прижавшись всем телом, словно боясь, что если между ними останется хоть какое-то пространство, всё исчезнет. Горшок зачёсывает ему волосы со лба привычным жестом, Князь подставляется под руку, пьянея как в юности — от ласки, от близости, от ощущения, что всё самое нужное и настоящее в жизни ты держись сейчас в объятиях. — Я с тобой каждый раз как пьяный, Мих… Только по-хорошему… — он тихо смеётся и чувствует, что в глазах щиплет. Им так бы и следовало с самого начала — оставаться пьяными лишь друг от друга, от пива, которым тогда клубы платили за выступления, от музыки и стихов, которые были повсюду. Этого было достаточно, хватало, чтобы ощутить бескрайнее небо на расстоянии вытянутой ладони. Когда же стало мало неба?.. Князь гладит татуировки Горшка, скользит губами по ободку знака анархии, и ему будто чудится лёгкий привкус чернил, словно тату совсем свежая, только-только поселилась на груди. — И я скучал… я без тебя… не я, слышишь?.. Ты мне в сердце врос… — Горшок жадно оглаживает тело Князя чуть шершавыми ладонями, склоняется, целует Андрея в ухо, широко лижет, обводит языком серьгу, чуть шевелит её в мочке, чувствуя во рту прохладу и привкус металла вместе с солоноватым потом и вкусом кожи. Вкусом единственного человека, который… блядь, правда врос в душу. — Ты ж… если б ты тогда… если б не спасли… бля, столько крови потерял… я ж бы за тобой сразу… — он снова хватает Князя за правую руку, сжимая её чуть сильнее, чем собирался, опять лижет шрамы от порезов — глубокие, неровные, рваные, такие как ни зашьёшь, всё равно останутся. И на сердце, на душе шрамы остаются тоже… — Я… ну прости… за всё прости, слышь… всё бы вернуть… а вернём ещё, а?.. А если не вернём, так заново… Снова поцеловать в губы, глубоко, жадно, проникая языком в рот, вылизывая изнутри. Погладить по бедру, по внутренней стороне, чуть сжать пах. Заглянуть в глаза — такие родные, такие любимые… — Ты в меня тоже врос… Не выдрать теперь… И не хочу выдирать, слышишь?.. М-м-м, знаешь, что люблю так… — Андрей сладко вздрагивает, когда Миха прихватывает губами его ухо, это заставляет застонать и прижаться теснее, ответно целовать в плечо, куда-то в основание шеи, в небритую скулу, дышать часто и рвано. А когда касается изрезанной руки, в груди тянет нежностью, тянет любовью и тёплым светом, будто падают на кожу солнечные зайчики сквозь тюлевую занавеску, изменяют узор оставленных стеклом шрамов, делая его причудливым и похожим на цветы. Ещё ощущаются отголоски боли, но Князь не обращает на них внимания, они не существуют, пока есть этот свет. Они с Михой снова целуются, жарко и исступлённо, истосковавшись, он трётся ногой о бедро Горшка, гладит, мнёт спину. — Простил… простил уже… И ты прости. Знаю, что ты за мной бы… наверное, знал даже когда злился… в глубине души… когда думал, что тебе плевать… а раз так, то и мне на себя плевать… — он мотает головой. — Забудь, забудь… Чёрт, хочу тебя… — Князь… Андрюх… у нас смазка какая есть?.. А то помнишь… как вазелин у родителей по тумбочкам искали… а иногда и без него… — Горшок смеётся, и его взгляд вдруг тоже становится прежним. Ясным, светлым и чистым. Андрей приподнимается над Михиным плечом, быстро оглядывает комнату. — Должна быть, смазка… В сумке с вещами где-то валяется. Как кинул, так и… в общем, там, — Андрей смеётся воспоминанию. Как давно это было. Как недавно… — Помню, Мих, всё помню… — Ага… — Горшок кидается к сумке, суетливо роется, шарится в боковых карманах, находит наконец тюбик смазки — в потайном, блядь, будто нычку наркоты. Хотя оно и немудрено — мало ли, наткнётся ещё кто попало… Схватить, скорее вернуться, снова вытянуться на Князе всем телом, жарко поцеловать в губы, прихватить нижнюю своими — за неимением верхних передних зубов, боковыми кусаться неудобнее. Но пиздец нравится, когда Андрей облизывает дёсна, — и Андрею нравится тоже… Выдавить прохладной вязкой субстанции на пальцы, подсунуть руку под бёдра, отвести Князю одну ногу в сторону, чтобы было удобнее. В паху тянет жаром, грудь теснит нежностью — и горечью, которой не было прежде… А, плевать. У них ещё всё будет, будет их общий мир, их совместная сказка, разве может быть, блядь, иначе?.. — Сейчас я… я… я с тобой, ты помнишь?.. — он говорит те же слова, что когда-то сказал Князю, впервые введя ему в вену иглу… у Князя получилось не подсесть, понять, что говно — это говно, так какого у него не получилось? А, к лешему… — Мой, всё равно, блядь, мой, только мой… не думай ни о чём, слышь… — он снова ловит руку Андрея и широко проводит языком по шрамам — блядь, ну надо же было вскрыться всего лишь потому, что подставился случайному хрену! — Сейчас я… — Горшок осторожно проскальзывает пальцами внутрь и всматривается в лицо Князя, пытаясь уловить малейшие признаки дискомфорта. Князь тихо вдыхает, замирает, приоткрыв губы, прислушивается к проникновению. Михины пальцы такие родные, весь он родной. Чувствовать его — это как вернуться домой. — Ты, ты, я помню… — Андрей отрывисто кивает, сам подаётся вперёд, обнимает Горшка пораненной рукой за шею, гладит по волосам, убирает тёмную прядь за ухо. Взгляд беззащитный и любящий. — Только твой. Я ж с шестнадцати лет твой, всегда… Да, да, не буду думать, ни о чём не буду… Я ж и тогда, в тамбуре… Думал, к черту всё, всё из головы выброшу, потрахаюсь с — кто уж подвернулся — и к дьяволу… забудусь на эти грёбаные пять минут… чтоб только тело ощущало, а остальное пусть сдохнет, сдохнет на эти мгновения… А потом — всё равно ты перед глазами… И я не хотел о тебе думать, то есть не хотел, когда… не в это время… И… — Князь мотает головой, чувствуя, что уже всхлипывает, чёрт, это уж совсем никудышная прелюдия к близости!.. — Иди сюда, иди, не слушай меня… одну херню говорю… — он прижимается щекой к щеке Горшка, целует в висок, в скулу, куда-то в ухо. — Я хочу о тебе думать, сейчас, всегда, хочу тебя ощущать, хочу любить… — Думай, думай обо мне… обо мне одном, слышь… — слова похожи на те, как когда нельзя дать близкому человеку окончательно отъехать — в наркотический кумар или в предсмертную бессознанку, всё равно. Когда Князь отъезжал сознанием, истекая кровью в блядском тамбуре, хотелось это ему и говорить — думай обо мне, я здесь, здесь, не где-то там, где тебе глючится… я — не тот, каким, может, иногда глючусь, каким точняк иногда бываю, я тот же, что и раньше, я, сука, не изменился… Но — мельтешили вокруг люди, раз за разом подбегали, орали, суетились, и Горшок, относительно трезвый, сказать этих слов не решился. Самых важных слов, бля… Может, стоило?.. Но — нет, нельзя было, не при всех… и — Князя же всё равно спасли, главное, что спасли… А если бы не спасли — сказал бы. Сказал бы все слова, что нужно было сказать, что должен был говорить, наверное, каждый день. Сказал бы — просто уже не здесь. Догнал бы — где там положено догонять, — сперва врезал, потом сгрёб, засосал и сказал… Однажды похожие — почти идентичные — мысли будут (возможно) у Князя. Но сейчас Горшок этого ещё не знает. — Не херню ты говоришь, Андрюх, ну чего… — поцелуй в губы, в висок, в подбородок — куда придётся, горячо, быстро. — Ну… ну потрахался и… забудь, с кем не бывает… — к лешему, к лешему, он помнит собственную ревность, помнит, как сам был готов прибить Андрея, понимая, что тот… а что — тот? Верность был обязан хранить, что ли? Да ни хера. И всё же… блядь. — Похуй… на всех похуй… сейчас только я здесь… с тобой… — хрипло выдыхает он, снова целует Князя взасос и, погрузив пальцы глубже, проворачивает их внутри него. Князь стонет — мучительно, почти всхлипнув в поцелуй, — ёрзает, сам насаживаясь на пальцы, будто хочет нарваться на ненужную боль, наказать себя. Но Миха придерживает его, не даёт двинуться слишком резко, целует глубже, подложив вторую руку под спину. И Андрей понемногу расслабляется, продолжает целовать горячо, проходясь языком по Михиным дёснам, лаская язык, засосав губу. Сейчас он почти не помнит торопливые, краткие ласки в тёмном тамбуре, чужие руки и губы, чужое тело, чужое дыхание. Это помнится как факт, но не как тактильные ощущения, все они потонули в стуке колёс, мелькающих вспышках редких фонарей за окном, полумраке, а потом в звоне битого стекла и вязкой муторной топи, в которую его засасывало по мере того, как вытекала из порезов кровь. Но он выбрался, выбрался, чтобы снова оказаться в объятиях того, о ком думал, прежде чем окончательно провалиться в бессознанку, того единственного, в чьих объятиях только и стоило быть… — Возьми меня, Мих. Возьми, сейчас. Хочу снова… только с тобой… — Возьму, возьму… только со мной… ты всегда со мной был, слышишь?.. Всегда… даже когда… всё равно мой… — слова заканчиваются, слова не нужны, лучше ещё раз поцеловать, снова зачесать со лба волосы — а потом подхватить Андрея под колени и наконец-то войти, стараясь не дать ему насадиться слишком быстро. Сука, Князь, да что ж ты делаешь… — Что ж ты делаешь, а? — это Горшок произносит уже вслух, гладит Князя по бёдрам, заглядывает в глаза. — Ты… сука, да что ж ты, всё ещё себя наказываешь? Порвёшься, дурак… руку зашили, хочешь, чтоб и там?.. — шутка срабатывает, Андрей коротко смеётся, тут же захлёбывается стоном, но наконец расслабляется и перестаёт слишком быстро подаваться навстречу. — Вот… так… всё хорошо… это я, блядь, я здесь, я с тобой… Плавный толчок. Ещё. Ещё. Вместе. Всё равно вместе. Навсегда. И никто, блядь, ни в чём не виноват… — Ладно… Ладно, не буду рваться, уговорил… — выдыхает Князь куда-то в шею Михе сквозь смешок, тут же стонет, обвивает руками, чтобы быть ещё ближе. Родное, родное, весь Миха родной, каждым своим кусочком. — Всегда твой, да… с самого первого раза… и ещё до… — он наконец расслабляется — уходят постепенно раздербанка и желание причинить себе боль, — доверяется рукам Горшка, поддерживающим спину, оплетает ногами его бёдра. — Ты… ты всего меня знаешь… как никто… хорошо, так хорошо с тобой… — Андрей дышит глубоко, медленно, в такт плавным толчкам Михи, доходящим каждый раз до самой глубины, на которой он сжимает Миху в себе, а потом отпускает, смотрит в лицо, гладит щёки, лоб, растрёпанные волосы. — Люблю тебя, только тебя… Единственного… — И я люблю… бля, люблю же, люблю, я ж бы без тебя не смог… если бы ты… если бы ты кровью там… бля, забудь, забудь, не вспоминай… — Горшок обнимает Князя крепче, прижимает к себе — вот так, вот так, слиться в одно грёбаное целое. Не вспоминать — он тоже не хочет вспоминать, как его оставили в холодном тамбуре зажимать расхераченную руку Андрея, а он думал только об одном: бля, почему именно его? Кто угодно другой справился бы не хуже, а он — нет, конечно, он тоже справится, но… Блядь. Может, он грёбаный трус, но это правда было слишком. Держать окровавленную руку Князя, смотреть в его тускнеющие глаза и думать — что, если вот прямо щас, на его, Михиных, руках… Нет, можно, конечно, догнать. Это всегда можно. Но — сука, Князь, хотя бы не на моих руках, на моих глазах, когда я всё сознаю… я не могу, блядь, не могу… не могу смотреть, как из тебя всё тут нахуй вытекает!.. А ещё эти криво натянутые штаны… Блядь. Ну да, он догадался. Просто так Князь бы такого не учудил. И хотя не поехал с ним в больницу в первую очередь потому, что не мог смотреть, как из него вытекает жизнь… Бля. Ещё не зная, с кем Андрей успел, умудрился, — как бы там ни было, а всё же ревновал. Не должен был, не имел права, они, в конце концов, никогда и не обещали друг другу никакой грёбаной верности — но… Но всё же до этого верность была. Нет, бабы, конечно, были — у него, Горшка, чуть побольше, Князь всегда был более разборчив, — но бабы — это как-то… другое, что ли. Хрен знает, почему, но так. А тут… Похуй. Вот теперь — точно похуй. — Мой, — шепчет Горшок Князю в губы, в перерывах между быстрыми поцелуями. — Всё равно мой. Всегда. — Всегда… По-другому уже и не получится… По-другому и не надо… — Андрей гладит лицо Михи, касается пальцами знакомых чёрточек, морщинок, словно заново следует знакомой карте, не раз пройденным маршрутам, которые никогда не наскучат. — Мой Мишка… — никогда эти чёрточки не заменятся чужими, никогда он их не променяет ни на чьи. Рука, обнимающая сейчас спину Горшка, всё ещё глухо ноет, особенно если прижмёшь слишком сильно, но это не заставляет вспоминать того, другого, просто остаётся некой вехой, меткой о том, что уже прошло и не вернётся. Всё равно в сердце нет и не было никого, кроме Михи, а если бы было — разве расхерачил бы он так руку? Полутёмный тамбур и стук колес исчезают, замещаются стуком Михиного сердца под ладонью Андрея. Он прижимается щекой к плечу Горшка, отзывается на толчки приглушёнными стонами. Этот ритм тоже похож на стук колес, но он их общий, никто его не отнимет, не исковеркает. — Мишенька… — едва слышно шепчет Князь. — Ну… ну что ты… что ты… Хочется тоже сказать ласковое «Андрюшенька», но не получается. Слово не идёт на язык, замирает на губах, выдыхается беззвучно в губы Князю. Интересно, а с тем, другим, Андрей целовался?.. Бля, лезет же в голову… Нет. Нет, стопудово — не целовался. Развернулся молча к тряской стенке тамбура, спустил штаны да опёрся на руку, подставляясь… На ту самую руку, на которой теперь глубокие рваные шрамы. Через которую из него чуть не вытекла жизнь. Блядь. Вот хули ты, Миха, представляешь… Да хоть бы и целовался. Хоть бы кому давал. Хоть бы каждый день. Только оставайся со мной, слышь? Только, блядь, не пытайся убиться… Надо было это и сказать — сразу, тогда, когда впервые увиделись после больницы. Но — накатила, нахлынула идиотская, неуместная ревность, сменившая страх потери и понимание, что после этой потери останется только кинуться следом… догонять — на какой-то там дороге. И в приливе этой ревности вырвалось злое и ещё более идиотское: «Не твоё это, Князь». Не твоё — что? Давать кому попало? Пытаться суициднуться? Блядь. Да блядь же. — Ну что ты… ну мой же, а? — Горшок беспорядочно целует лицо Князя, погружается в его тело — заполнить собой, заставить забыть, мой, только мой, люблю, пиздец как люблю… — Мой, чистый, хороший… я с тобой, я здесь… Почему не говорил этого — тогда? Ведь мог же, Андрей был в сознании, хоть и норовил всё время отключиться… Но тогда — не смог. Сумел только зажимать ему руку и, пока никто не увидел, кое-как поправить штаны. Пусть об этом знают только они двое… ну, и тот, третий. Кем бы он ни был. Повезло же чуваку, блядь. Точно теперь на всю жизнь запомнит. — Ну мой же, а? — повторяет Горшок с беззубой улыбкой. Зачёсывает волосы со лба Князя, снова целует его в губы и толкается в горячее тело сильнее. Только мой… — Твой… — слово, выдох, негромкий стон перемешиваются друг с другом, теперь и не разделишь их, не могут одно без другого, проскальзывают в теплоту рта, мягко толкаются в язык, сглатываются. Князь ласкается виском о Михину ладонь, о шероховатую кожу. Вдруг взглядывает в карие глаза, кажущиеся сейчас чёрными, с мерцающими искорками уличных огней. — Я с ним не целовался… — выпаливает он, словно прочитал мысли. Смотрит, потом мотает головой. — Слышишь, Мишк? Я не… не было этого, ни разочка… — Горшок замедляется в нём, останавливается, кажется, сильнее вдавливает в постель. Князь дышит шумно и глубоко, и кажется, нет в комнате других звуков. — Правда. Он хотел, но… Я развернулся почти сразу, так что у него ничего не вышло… — может и не следовало этого говорить — вспоминать, — но слова вырываются сами и, наверное, нужны им обоим. — Так что ты не думай… да?.. Я бы не стал… — он касается ладонью там, где за грудной клеткой бьётся Михино сердце, касается осторожно, но уверенно, и тепло руки просачивается в кожу. — Может, он обиделся, не знаю… — Князь усмехается чуть рассеянно и с горчинкой. — Хотя вот не за что ему обижаться!.. И так получил слишком много… — снова усмешка и вздрогнувший голос. Потом Андрей неловко трётся носом о Михино плечо. — Забей, Мих… И я тоже забью. Просто… подумал, вдруг ты знать хочешь и… Но ты был прав, это не моё, — хрипло договаривает он и рвано кивает. Горшок чувствует, как от слов Князя его сердце пропускает один удар — а потом начинает биться чаще и словно бы разжимается стискивавший его невидимый кулак. Не целовался, всё-таки не целовался… Подставился, но целовать себя не дал. Упрямое воображение снова подсовывает картину того, как подставился — увернулся от поцелуя, вжался лбом в стенку… глушил, наверное, стоны — он же, блядь, всегда громкий, значит, и с тем, другим… Блядь. Да похуй. — Хотел знать, да… — хрипло говорит он вслух, вытянувшись на Князе, замерев глубоко внутри него, вжимая в кровать сильнее, чем следовало бы, — и криво улыбается. — Прости, Андрюх, а?.. Но — хотел… рад, что не… а если бы и… всё равно бы, и после него тебя бы целовал, вот так, понял? — он обхватывает лицо Князя ладонями и целует в губы — глубоко, просовывая язык чуть ли не до горла. — И хоть бы… хоть бы и твоё оно… хоть бы и надо тебе… да давай, блядь, хоть каждому… — на этих словах лежать неподвижно больше не получается, и он толкается в Андрея снова — ещё, ещё, может, чуть резче, чем собирался. — Живи только, слышь? Живи и… и меня не оставляй… вот никак, ни по-какому не оставляй… люблю, люблю, не могу без тебя… Ещё толчок. Движение бёдрами по кругу. Горячие, быстрые поцелуи — в губы, щёки, веки, куда придётся. — И забьём… на всё забьём, слышь?.. А тому… вот точно не на что обижаться… и так получил… моё получил… хоть и разок… На слове «моё» движение бёдрами снова получается слишком резким, и Горшок, словно извиняясь, порывисто прижимается губами к губам Князя, глотая его стон. — Буду… Буду жить… Обещаю… С тобой буду… Не оставлю… С тобой хочу… Иди, иди сюда… — Князь обнимает Горшка жарче, с нажимом скользит ладонями по спине, приподнимается, крепче оплетая ногами, гладит бока, бёдра, ягодицы, сжимает, подталкивает в себя глубже, ещё, ещё. — Мишка… Залюби меня всего… Родной, любимый… Единственный… Всё равно единственный, слышишь? — губы прихватывают подбородок Горшка, ласкают, ловят ответный сладкий, почти мучительно сладкий поцелуй. — Единственный… конечно, единственный, ну как же ещё?.. — Горшок чувствует, как у него сжимается в груди, щипет в глазах — слёзы всё равно не проливаются, но, кажется, вот-вот… — Андрюх… оно… ну, оно же всё равно… важно не кто в заднице побывал… — Князь громко всхлипывает — вот у него плакать получается, — улыбается сквозь слёзы, и он поспешно добавляет: — важно, кто здесь, да, Андрюха? Коснуться ладонью груди Андрея — там, где сердце. Снова зачесать ему обеими руками волосы, поцеловать в губы, сгрести в объятия, вплавиться, погрузиться глубже, ещё глубже, до самого нутра… — Залюблю… и ты ж у меня единственный… — наверное, даже более единственный — других мужиков, кроме Князя, у него не бывало даже под кайфом, но пофиг, пофиг, главное то, что в сердце, главное, что Андрей, блядь, выжил после своей выходки, — залюблю, всё забудешь… забудь, забудь, Андрюха, мой, мой, только мой… Он вжимает ладони в спину Князя и начинает погружаться в него глубокими резкими толчками, каждый раз выбивающими громкие стоны. Андрей полувсхлипывает-полустонет, растрёпанная голова вжимается в подушку, слёзы расчертили на щеках, на висках дорожки воды и соли. — Правильно говоришь… Тот, кто в сердце… А там всегда только ты был… Больше всех, и дольше всех, и… всегда будешь… Слышь, Мих, всегда будешь… — они целуются, жарко, иступлённо, проглатывая поцелуи друг друга. — Мишка… Мой Мишка… Горшок распластывает его на постели, и Князю только и остаётся, что обхватить его и позволить стремительному потоку унести себя, держась за самое дорогое, что есть в жизни. И за прощение.