Выпуск на Хэллоуин

—Дух свободы... Хм. Ты прав, Сяо. Он кристально чист и одновременно с тем невероятно грешен. Это то, что недоступно пониманию простых людей. Плод его утех сладок, заманчив, кажется единственным верным выходом... Но это не так. Он не человек и никогда им не будет, а все не люди по своей сущности имеют или плохую сторону или хорошую. Знаешь, богам ведь поклоняются, их души считаются безгрешными, их поступки верны, не имеют изъяна. В свою очередь маги бездны, хилличурлы или иного рода нечисть-монстры приближены к греху. Они не знают жалости, они отравляют этот мир и населяющих в нём людей. Они те, кто способны на манипуляции и убийства. Но , на самом деле, делить на «добро» и «зло» нельзя, линия непременно должна быть смутной, в противном случае мы бы не могли считать «добро» добром, а «зло» злом, ведь как добрый может судить о зле, а злой о добре? Что есть само понятие «добро» и «зло»? Это дано решать лишь посреди стоящим. Таковым и является великий Барбатос. Он склонен совершать великие деяния, протягивать руку помощи нуждающимся, тем, кого сочтёт достойным. Но также он готов погубить того, кого посчитает пещинкой этого мира, несущего за собой лишь невзгоды. А потому,запомни Сяо, никогда, слышишь? Никогда не встречайся с ним. Не смей его призывать, а если сам прийдёт—не обращай внимания. Не выходит? Беги. Беги со всех ног и не оборачивайся, не вспоминай тот день отныне, забудь обо всём. Всё ясно ? Наконец оканчивает высокорослый мужчина, оглаживает корешок позолоченных книг и лишь искоса взирает на названного сына со скрытым беспокойством, понятное лишь одному мальчишке, но при сëм и такое же неясное. —но... Произносит он, как его обрывают на полуслове. —Никаких «но», Сяо. Барбатоса никому не понять, никому не достичь, не думай, что здесь ты особенный. Сказал как отрезал. И добавить нечего, разве что из дозволенного, так это взгляд в пол опустить, покорно согласиться с Чжун Ли. * * * Тяжёлый вздох наполняет полупустое здание, ударяется о него эхом. К чему он вообще это припомнил? Чтобы лишний раз доказать собственную глупость? Напомнить о запрете и его нарушении? Сказано было ясно «не приближайся» и что же ты тут делаешь? Стоишь прямиком напротив храма грешного? Хорош послушник, правая рука гео архонта. Узнай кто-нибудь о его проступке, рассмеялся бы и адепту и его хозяину в лицо. В действительности уморительно, сравнимо разве что с псом, глупо бежащего на открытую дорогу, пока владелец крича и задыхаясь бежал за ним, с замиранием сердца наблюдал то, как в любимце и верном друге угасает жизнь. —В любом случае бред... Не к каждому явиться Барбатос, верно? А сегодня... Сегодня особенный день. Успокаивает себя молодой человек, кивает мыслям вслух и, направившись уверенными,почти неслышными шагами через холл,подоспел к алтарю. Картины на нём пестрели самыми различными красками зелёного и голубого, силуэт на них был оголëн, смотрел своим заманчивым немигающим взглядом. 31 октября. День заблудших душ, день, когда работа сбивала юношу с ног, но день, когда Барбатос вступил на свой пост бога,когда им были захвачены все сердца мондштадтцев, когда он подарил народу свободу скрываясь в ночном небе на своих широких белых крыльях, также проиллюстрированных на полотне. Изящно, ничуть не пошло,как могло то показаться на первый взгляд. Адепт прикрывает свои кошачьи глаза, прикрывает, держа меж своих ладоней белую толстую свечу,от какой веяло приятным ароматом лаванды. Именно подобные благовония являлись истинным подношением анемо архонту, вместо привычных бумажек с посланиями, да аромо-палочек. Странно? Ничуть. Считалось, что Барбатос—душа романтичная, исполненная любви и страсти, а потому свечи, цветы и сладости считались самим символом его существования, признанием в вечной любви и покорности своему богу. И Сяо это знал. Нельзя быть верующим обоих богов, чьи идеалы так различаются, в край разрушая друг друга. Потому он сейчас здесь, здесь, а не там, где его так ждут. То верование не касалось его, на той стороне лежало его сердце, подчиняющиеся приказам названного отца, в покоях же божества свободы крылась сама душа парня. Он желал только его, только свободы для себя и невинного люда, чтобы страдания покинули этот бренный мир... И он верил, что ключом к этому миру является он... Венти. Он шепчет его имя одними устами, не издавая при том и звука, лишь мелко подрагивая от неожиданности окутавшего его холода. —ах-ха-ха. Само очарование. Я так и чувствую пылкость этого храброго сердца! Ах, какие помыслы, какая боль прячется за безразличной маской... А твоя вера... Ах, как чиста и невинна! Поразительно! Смотришь на такое творение искусства и не единого греха за спиной... Неожиданно, но тишину храма прорывает звонкий добродушный смех, наигранно-детский голосок и довольное хмыканье. Прервавший сию молитву почти мурлыкал от удовольствия. Что за наглость? Должно быть, любой бы на месте адепта, отдающего почесть тому, в кого верил, вспылил бы. Он бы немедленно обернулся на наглеца, заставил бы навеки замкнуть свои грешные уста. Но... Сяо не двигался. Он не открыл глаза, не прервал глухую молитву. Сердце его пропустило удар, а на бледном лбу проступили капли горячего пота. Он знает этого голос, знает говорящего...и никогда его не забудет. Не забудет тот лучезарный смех и самодовольную ухмылку ; не забудет лукавый взгляд берёзовых глаз, имеющий сиреневый отлив; не забудет его имя и слова сказанные им в тот день. —Ах, леденящие душу спокойствие... Ты что, игнорируешь меня? Своего Бога? С явной досадой произносит оппонент, спрыгивает откуда-то, ведь до адепта доносится звонкий звук приземления босых ножек о плитку, затем аккуратная поступь, элегантная, почти плывущая в воздухе. Пожалуй и этого ему не позабыть. Его плеча касаются самыми кончиками пальцев, заставляя бледную кожу покрыться табуном из мурашек. Божество хмурится, удивлённо вздыхает, а затем расплывается в довольной усмешке, вновь озорно заливается смехом, кажется, ухватившись за оголённый живот обеими руками, прикрывая исполненные слезами глаза. —Неужто! Очам своим не верю! Восклицал он,вытерая алые кристаллики кончиками пальцев. Адепт же, окончив молитву, оставил свечу на алтаре, повернувшись к беспокойнику. —Венти. Несколько строго, но одновременно с тем и взволнованно произносит он, сводит свои тонкие брови у переносицы носа в нетерпении. Пожалуй, в этот момент подавить эмоции не просто, не просто, когда взираешь на силуэт своего спасителя. —Ах, милый-милый котёнок... Неужто мистер Чжун Ли не предупреждал тебя? Неужто разрешил тебе явиться в храм? Демон его упаси! В жизни тому не поверю! Неужели не уведомил его? Ты же прекрасно знаешь, что это сравнимо с предательством?.. Верно? Казалось, слова его исполнены состраданием, вот только выражение лица не позволяло купиться на трагичные ноты, исходящие будто от самой лиры. Хотя анемо архонт в негодовании и восклицал, будто отговаривал Сяо от греха, уста его так и искажались в ехидстве, не над глупым проступком собеседника, а над Мораксом. Он проиграл эту негласную битву, проиграл, когда Барбатрс не удосужился к тому и руки приложить. Всем уж известно, что между гео и анемо архонтом отношения не сложилось ещё с самого начала, слишком разные взгляды на жизнь. И хотя откровенно они не враждовали, о совместных пирах, а вместе с тем и подлостях друг другу слогали легенды... Впрочем, не о них сказывается. —Не зови меня так. Сказал —как отрезал, в точности уподобившись манере опекуна. Помимо неприязни Барбатоса к Мораксу,всем также было известно о его непереносимости к кошкам. Венти — бог, но не святой, сама его сущность создана из тьмы, какая так привлекает пушистых комочков, от которых тот так и шарахался, будто обожженый. Сяо не хочет быть котом для Венти, для кого угодно, но не для него. Божество в недовольстве хмыкает. Тон такой знакомый, но такой далёкий, сохранившийся в глубинах его воспоминаний... Воспоминаний всех встреч и стычек между ним и некогда старым товарищем. До содрогания тела его терпеть не мог, но для адепта сделает исключение, стерпел раздражительность под маской улыбки. —Ты помнишь меня? Вопрос глупый, наивный и несколько странный. Кажется, архонт заливистым смехом и наводящими вопросами откровенно дал понять, что да—он его помнит. * * * Слезы упрямо застыли в глазах юного мальчишки, когда кошка впилась своми острыми коготочками ему в грудную клетку. Под ними так и трещит ветвь, а с самого низу доносятся неясные крики заражëнных скважиной хилличурлов, совсем обезумевших, махающих копьём малого адепта словно палкой, ударяя о ствол дерева, какое уж под чужим натиском сотрясалось, только пуще пугая жертву и неугодного спасателя. Это первый раз когда «отец» выпустил его из дому в одиночку, направил, казалось бы, на простейшие задание, впрочем, какое Сяо с треском провалил. Всего-то требовалось освободить землю от заражëнных, а он даже с этим не справился, хуже того, застрял с котëнком на дереве, пока его собственное оружие находилось во власти врага. Адепт смеживает веки, когда слышит оглушительный треск, чувствует, как опора под ним пропадает. Признаться честно, он даже почти обрадовался тому—смерть в бою не так позорна и ужасна, чем быть застигнутым в подобном положении кем-либо, кем-то, кто непременно направится за помощью Морокса и тогда... Даже думать не хотелось. Секунда. Вторая. Третья. Удивительно долго не чувствуется земля и безжалостные удары, слишком расслабилась тушка в его руках... Мальчишка раскрывает глаза и выдерживает удивлённый вздох. Взор его пронзило бирюзовое свечение, столь яркое, что в мглу ночную наверняка было способно осветить всю округу... Но свет тот постепенно угасал, Сяо со всех сторон окутывал ветер,когда то самое сияние приобрело очертания человека. —Отставить бесчинства на моих владениях! Проваливайте к своему покровителю! Восклицал грозно, но так забавно невысокой парнишка, плечи которого были облачены в недлинный берёзовый плащ, а на голове не смотря на жаркое время года обитал бирет украшенный большим белым цветком, изящно распахнувшим свои ароматные лепестки. На удивление, но монстры тут же пустились в бегство, бросили копьë как ненужную вещь. Неизвестный недовольно хмыкает, судя по издаваемым звукам, показывает нечести язык и тут же смеётся велеча о своей победе, о том, как же трусливо отродья поджимают под ним хвост. После же, не переставая рассыпаться в похвале, потянулся к копью, обвёл его начало тонкими костлявыми пальцами, повернувшись на дитя. Бард—сразу смекнул он. Только они в нынешнее время носились в руках с лирой;только они причудливо выряжались, чем-то напоминая далёкий сказочный образ проводника главного героя. —Котëнок, ты в порядке? Усмехается он, протягивая руку помощи парящему в потоке созданного им же воздуха Сяо. Младший безотказно хватается за протянутую ему ладонь, раскрывает свои уста, заворожено смотрит на бродяжку, мысленно подивившись чужой силе. Адепт пару раз моргает, принимает некогда утраченное орудие, борится с любопытством. Насколько уместно будет заговорить со своим спасителем? Задавать столь откровенные вопросы? Юноша не знает, а потому лишь кивает на вопрос старшего излишне неуверенно, даже не замечая как пушистый комок шерсти выскользнул из его рук и... —А ты храбрый малец! Апчхи! Объявляет путник, но тут же прерывается чихом, в панике отскакивает в сторону , накрывая лико плащëм, прогоняя животное всеми возможными бранствами. Как позднее оказалось, у спасшего его была аллергия на шерсть котов, а имя ему было Венти. Как и предполагал Сяо—тот являлся бардом. Бардом, путешествующим по Тайвату,направлявшегося прямиком в Ли Юэ. —Как кстати! Выходит, я могу сопроводить тебя и убедиться в дальнейшем твоей безопасности! Не без присущей ему радости говорил он ,мягко потрепав мальчишку по волосам. Так и произошло, Венти в действительности сопроводил его до самых ворот города, буквально настояв на своей кандидатуре надзирателя... Не то чтобы адепт был против, но и без того считал себя виноватым перед обыкновенным бардом за предоставленные им мороки. И всё же запретить он был не в силах, от всей этой саматохи запас сил был исчерпан, исчезнуть в воздухе не представлялось возможным. Нынче он был благодарен за тот случай, ведь на удивление Сяо у них было немало общего, кроме того парень оказался интересным и понимающим собеседником, хотя и имел склонность к излишнему ребячеству... —Вот и пришли!.. Устало протягивает он, зевает и потягивается во всё стороны, будто всё то время они не шли без остановки, а восседали за партой школы, слушая нудные уроки и чувствуя как медленно начинают неметь конечности. Сяо наблюдает за собеседником, как-то грустно кивает и уводит взор в сторону. Редко мальчишке удавалось поговорить с кем-то, а здесь же довелось завязать и беседу, почувствовать себя на мгновение необычайно свободным, достойным защиты не меньше, чем все те люди, каких оберегал он с Чжун Ли. —Пока. Невзирая на досаду, Сяо по прежнему оставался тем самым Сяо, жалко поджимаюшим губы, выдерживаюшим истинные чувства, внушая миру лишь маску безразличия и отстранённости, которая, казалось бы, совсем не беспокоила его путника. Старший почесал нос, выдерживая чих, зарылся второй рукой в пушистые волосы, объявляя: —До встречи, котёнок! Да прибудет с тобой ветер! Подмигивает он. Чужое красноречие восхищает мальчика, заставляет в какой раз покрыться незаметным румянцем от жара и искринности тех слов, искринности, какой прежде он не наблюдал ни у кого в этом мире , даже у родного отца. Пронзившие его на миг смущение заставляет опустить взор в землю, допустить ошибку, ведь стоило ему обернуться, как барда и след простыл. След простыл, а слова звенящие в голове юноши так и остались, ведь с того мгновения его и впрямь оберегал ветер... С того дня он носил анемо глаз Бога; с того дня он виделся с анемо архонтом лишь трижды; с того дня мечтал всё о новых, частых встречах... * * * —Помню. С неохотой кивает он, подобное кажется ему скучным, почти утомительным. К чему всё же вопросы, когда они не виделись столь долгое время? Когда их тайные встречи прекратились и связь прервалась? Что же котёнок забыл в его храме? И почему Моракс о том не знает? Не знает, когда у них был уговор... —Венти. Вновь шепчет Сяо, сбивая чужую мысль. Божество поднимает взор на него, уже не смеётся, внимает каждому слову. Адепт влюблённым взором смотрит в сапфировые очи, растягивается в еле заметной улыбке, когда уста скромно произносят своё желание: —Стань моим божеством, вверь в меня своё благословение... Венти кривится. Сяо уже благославлен, благословлен не им, иной рукой... Неужто он отказывается от этого? Готовится примкнуть к падшему? Уподобиться ему? Уверовать? Бред. Бред, на какой способен не каждый мондштадтец, не каждый служащий его церкви... Барбатоссу поклоняются, его любят, но никто не жаждет его благословения, ведь каждому известно, что за ним последует страдание, что его тело, дух и разум пронзит скважинной, что он станет верным рабом своего покровителя, если, конечно, выживет. —Нет. Не сомниваясь ни секунды произносит он, когда слабое и настаивающее «почему» ударяется о стены полупустой церкви, когда старший взмахивает обоими крыльями, поступая ближе к адепту, приближаясь к нему вплотную. Кошачьи очи немигающим взором вглядываются в сапфировые, такие затуманенные, наполненные ненавистью и страхом, страхом, каким исполнен взгляд любящей девицы, прознавшей о той, что краше её,что претендует на то, что по праву принадлежит ей... готовой погубить неугодное. —Не люблю котов. Кратко и ясно произносит архонт, в противоречие себе пылко, но целомудренно касаясь чужих губ, растворяясь в ночной мгле до того, прежде чем адепт отреагирует на чужое действо, на сказанные им слова на последок: —Запомни, Сяо, запретный плод сладок...