Импрессионизм

      В нежной тишине ночи Альбедо чувствует себя по-настоящему комфортно. Освобожденный от обязанностей своей работы, он может проводить любые эксперименты, какие пожелает, бродить, где пожелает его сердце, или, рисовать всё, что ему нравится.       И всё же, сегодня вечером, быть одному — последнее, чего бы ему хотелось. — Спокойной ночи, Альбедо. До завтра. — Нет, — вот что он пытался сказать. — побудь со мной ещё немного.       Но слова застряли в горле, и он просто кивает в знак молчаливого согласия.       И поэтому вместо этого он взял свой альбом для рисования и сел у окон, тянувшихся вдоль задней стены алхимической лаборатории. В итоге, карандаши сменились на краски, точно в мысли пришло то, что его видению потребуется нечто большее, чем простой набросок. И пока луна степенно плыла по небу Мондштадта, он воплощал свои желания на холсте, придавая им физическую форму, если не абсолютную реальность.       Отложив кисть, он на мгновение чувствует вину за то, что передал Итэра таким образом без его согласия. Эмоции не отступают, когда Альбедо взирает на законченное произведение. Он не чувствует возбуждение, которое неуклонно накапливалось в его теле, когда работа обретает форму.       Возвращаясь к холсту, он позволяет плащу упасть со своего тела. Цепь, опоясывающая спинку, издает приглушенный металлический звук, соприкасаясь с полом, но Альбедо едва замечает это, потому что фантазия, запечатленная на картине, уже разыгрывается в его голове. Мягко и с большой нежностью он протягивает руку, чтобы коснуться фигуры, провести кончиками пальцев по обнаженной коже, прежде чем осознает, что краска ещё не высохла; сделать это означало бы уничтожить его работу, искалечить форму, которую он, затаив дыхание, создал.       Вместо этого ему придется просто наблюдать, рассматривая, что уже вошло в его профессиональную привычку.       Стоя перед ним, он чувствует насмешку над своей собственной работой, над тем, как легко можно сообщить, чего он хочет, когда вокруг нет ни единой души, но не может выразить это словами в решающие моменты. И чего он желает? Это должно быть очевидно, просто взглянув на холст, на человеческую форму, заключенную внутри.       Фигура, даже при беглом взгляде, безошибочно напоминает Итэра: струящаяся золотая коса, серьга, которая трепещет при малейшем волнении, и гибкая фигура — всё это достаточное доказательство схожести. И всё же, рисунок не является им, он — Итэр, о котором мечтал Альбедо; тело, которое он видит, когда закрывает глаза. То, которое он так отчаянно хочет крепко прижать к своей пустой оболочке и полностью отдать себя.       Каким бы был вкус на губах, если бы рука мягко легла меж его дрожащих ног? Сколько времени ему потребуется, чтобы осторожно поцеловать торс Альбедо, задерживаясь на каждом дюйме достаточно долго, чтобы появилась маленькая отметина, поскольку секунды, кажется, застывают перед лицом необузданного экстаза? И сколько времени ему потребуется, чтобы полностью отдаться ощущениям после того, как Итэр обхватит его рукой или ртом?       Когда он расстегивает шорты и опускает их ровно настолько, чтобы дать доступ к себе, он представляет, что эта рука, грубо-мозолистая от многих лет, или даже столетий, владения мечом, принадлежит Итэру, а пальцы в изящных перчатках, обхватывающие его по всей длине, собирая каплю жидкости с кончика, не являются собственными. — Ах, Итэр… Я…       Он… что? Перед ним пленённая аудитория, возможно, даже одна из тех, кто подстрекает его, и всё же слова не складываются сами собой. Глядя на Альбедо с холста, ярко сияющие золотые глаза и обнаженный торс, кажется, предлагают спасение, обещание освобождения чем-то другим, кроме его собственной руки. Если бы только он мог прыгнуть в картину, избегая всех неприятных отношений! К сожалению, пока не существует алхимии, способной совершить такой подвиг.       Завтра, действительно ли Альбедо сможет встретиться с Итэром после того, как осквернил его, воспользовавшись доверием и добротой, с которой тот улыбается ему? Возможно, и нет, но его взгляд вновь падает на портрет, и он не может заставить себя беспокоиться. Альбедо прерывисто дышит, уже начиная приходить в себя. Он чувствует, как капелька пота выступает у него на виске и скатывается по щеке; внезапно, в затемненной мастерской становится невероятно жарко. Тяжело сглотнув, он не останавливается.       Его рука движется быстрее, но теперь ещё более неуверенно, и когда он моргает, Альбедо видит очертания где-то между звездами сверху и своими собственными земными Гео-цветами, взрывающимися за его веками. Увидит ли Итэр то же самое? Он представляет эти прекрасные яркие глаза, затуманенные похотью, и Итэра, покусывающего его ухо, шею, кристалл, тускло сияющий между ключиц, всё время прижимающийся к нему с самозабвением, отчаянный, как Альбедо, для освобождения, для любого рода завершения; при этой мысли он больше не может сдерживаться, его разум пустеет, когда он переливается через себя, каждая нить — свидетельство глубины его желаний.       Сколько времени прошло после этого блаженного, болезненного момента? Он не знает, но когда Альбедо в конце концов снова открывает глаза, он не только обнаруживает, что последние остатки его экстаза пробегают по руке, но и, взглянув в последний раз на картину, видит серо-белые полосы на лице и теле Итэра там, где их раньше не было. Он тихо вздыхает про себя, прежде чем начать приводить в порядок своё окружение. Прагматичный Альбедо быстро занимает место, которое его возбуждённая личность держала всего несколько секунд назад.       Когда он смотрит в окно, солнце начинает подниматься над горой облаков.