Наигрался

Хёнджин всегда — все три месяца общения — был таким. Вульгарным, если красиво говорить. Садился на скамейку ногами, а не задом, ржал преувеличенно энергично, в голосину и во всю распахнутую глотку, сдвигал шапку на брови и небрежно, без рук, поправлял пожёванные спортивные лохмотья на плечах. Не то чтобы они каждый день виделись, но пару вечеров в неделю, по выходным, было легко почувствовать себя на выгуле с бомжом. Чанбину нравилось в нём... Ну, пожалуй, лицо. Слишком уж симпатичное досталось кому-то со столь несимпатичной натурой и несимпатичным словарным запасом. Но даже лицо было тяжко рассмотреть из-за шапки, скрывавшей, вероятно, мерзлявую лысую голову, и помеченной голубями, наверное, на прошлой неделе. Ещё говорить с ним легко. Чанбин и подсел. Не нравятся ему шаркающие присогнутые проходули, смех через противное натужное «эххе», эстетика засраных скамеек у заброшенной стройки. Только вот местами проскальзывает утонченная усмешка, асимметрично играющая на губах, как на арфе, да проблеск разума в словах, когда можно с удивлением отметить, что, дескать, и правда, есть разница между унынием и безнадёгой, между Дэвидом Бернсом и Эриком Берном, застыдиться на секунду своей оплошности, но быстро вернуться на землю вместе с оборвавшейся современно-философской тропинкой на пике утёса неожиданных матов. Хёнджин на восемьдесят процентов отталкивает. Надежд строить нет ни смысла, ни потребности. В список близкого круга он не войдёт и даже в кандидаты не постучится. Бросать надо это всё дело. Ещё немного понаблюдать, выхватывая отчаянно момент, когда же он забудется да сравнит завитушку на облаке с галиотисом и по форме, и по цвету. А Чанбин потом гуглить пойдёт, покивав заворожённо. После таких выпадов нарастающее желание писать всё реже пропадает и приходится ему снова нарастать. Когда Хёнджин предлагает посидеть у него, потому что на улице погода отвратительная, сначала хочется откосить. Чанбину по такой погоде идти, его поймут. Но с той стороны прилетает «Улица погодомерзкая», шутка про какого-то Маяковского Второго, и про то, что вот бы из широких штанин облако достать, солнце да ещё несколько сантиметров озона, бросить, чтобы богоудно стало. Под конец обещается фондан по матушкиному рецепту с ванильным мороженым по рецепту батюшкиному. Подкупает, конечно. *** Наступив на замусоренный коврик перед дверью, Чанбин резко проникается идеей не звонить в пожжёный звонок и, на самом деле, следует ей, однако дверь открывается с той стороны раньше, чем он успевает сбежать. Открывается, да так и остаётся щелью сквозняка, пока в прихожей отдаляется «Проходи, чувствуй себя…» Чувствуется больше всего искушение сделать вид, что телепорт уже изобрели, но некультурно как-то. Да и если сейчас окончательно разочароваться, то можно и вовсе вырвать из телефона плохую привычку в мессенджере. Рука за ручку всё же тянет. Внутренности за дверью оказываются неожиданно светлыми и чистыми, и неловко даже наступать на то ли сизый, то ли оливковый коврик немытыми кроссовками. Помятые всесезонные лапти Хёнджина валяются тут же, съехав на светло-мраморную плитку, розовые прожилки которой отторгают пожившие гряземесы, но удивительно плавно перетекают в белую обувную полку с начищеными белыми найками, лоснящимися лоферами и блаженными сандалиями. Именно сандалиями, а не «сандалями», которых можно было бы ожидать, особенно с носками. Вынырнув из обуви, Чанбин наступает в белые пушистые тапки. Из-за угла выглядывает белая пушистая кошка, и оттуда же слышны шаги и лязг кухонного металла. Очень легко шутится, что тапки подозрительно похожи на зверёныша, а в ответ шутят, что утром кошек было две, но с размером хозяин мог и прогадать. Кошка дёргается и исчезает в проёме, стоит только шевельнуться, и её пушистый хвост, словно маяк, указывает дорогу. Чанбин правда ожидал увидеть что угодно — скрипящие почерневшие доски вместо пола, разбегающихся тараканов, лампочки, висящие на проводах — но не инстаграмную керамическую мисочку с ключами и не вычурную кошачью лежанку в просторном коридоре, выглядящую получше, чем его собственная кровать. Хёнджин где-то там разговаривает с кошкой, а перед шагами расстилается кухня-гостиная с большими окнами и мягким сиреневым ковриком у дивана, на котором разложены подушки и скомкан плед. Неужели кто-то действительно это делает в повседневной жизни, а не для журналов? На окнах вместо досок и газет — прозрачные занавески и комнатные цветы, среди которых знакомо выглядит только алое. На стенах просто белая краска, а на полках тут и там яркие обложки и корзинки. Позади, в зоне кухни, на столе стоит пара стеклянных мисок, венчик, ложки, пачка муки, ещё что-то, о чём Чанбин имеет крайне смутное представление. За левым ухом скрипит дверь, и Чанбин резко поворачивается всем телом. Кошка стоит в дверях и думает, так ли ей туда надо. — Ну? Так и будешь стоять? — в проёме видно только худую руку, держащую дверь. За рукой кровать, аккуратно заправленная и укрытая белым покрывалом, мягкого серого цвета стена и окно за всё той же прозрачной занавеской. Кошка надумывает и наконец прокрадывается в гостиную. За ней выходит высокая фигура, в которой не сразу видно Хёнджина. Того Хёнджина, что ходил в шапке даже в жару, таскал изношенные спортивки с дыркой на жопе и пузырями на коленках, чуть выше которых заканчивалась древняя ветровка-мешок. Первыми в глаза бросаются волосы. Густые, насыщенно-черные, ложащиеся на плечи и причесанные немного назад. Не лысина, не ёжик под шесть миллиметров, а самая настоящая грива, роскошная и вместе с тем нарочито нежная. А потом пухлые губы трогает долгожданная усмехающаяся волна, прокатывается по ним рассыпавшимся жемчугом и даёт расходящиеся круги по всему чужому существу. Нитка того самого жемчуга на шее, металлические блестяшки в ушах, тонкие запястья и стройная шея в вырезе тонкой белой кофты тоже проступают в поле зрения не сразу, кругами. Фартук, завязанный на тонкой талии, штаны, из-под которых видно тонкие хрупкие лодыжки, босые ступни, розовые пальцы. Хёнджин неловко взъерошивает волосы и идет к столу, за которым колдовал. Кошка прыгает на диван и оставляет Чанбина одного разбираться с покосившейся челюстью и с этим тонким человеком. — Если бы слово «утонченность» было человеком, то это был бы ты. — Потому что я худой или потому что пью воду из бокалов для воды? — Ты серьёзно? — Прости, — смеётся Хёнджин, и, конечно, за этот смех можно простить семь смертных грехов. — Это дом родителей? — Нет, снимаю. — Выглядишь, как другой человек. — Разочарован? — Наоборот. Чего я о тебе ещё не знаю? — Чтобы ответить, мне надо знать, что ты уже знаешь. — Пару раз ты брал самое дешёвое пиво, в котором даже голуби лапы мочить не стали бы. — Есть отдельные бокалы для белого и для игристого вина. Но вино мне не нравится, так что пью из них газировку. — Помню, как ты купил чипсы и ел их грязными руками. — У меня специальные вилки для фруктов и нож для масла. Чанбин оглядывается, обводит взглядом гостиную, неловко шаркает ближе и несёт подвернувшийся стул к столу, на котором замешивается тесто. Пока Хёнджин взбивает что-то, он усаживается, подперев ладонями подбородок, и следит за руками. На правой — светлый браслет, наверное, из какого-нибудь кварца или бог знает чего ещё. — Ты читал все эти книги на полках? — Да. Их не так много. — Почему всё это время ты так себя вёл? — Люди не очень любят, когда я выхожу из дома с маникюром, задвигаю про Моне и… Не знаю. — Но не я? Поэтому я здесь? — Мне показалось, что ты не устроишь тёмную. — Даже так ты недооцениваешь доброту и широту моей души. Несмотря на то, что её широта очевидна после всего сделанного в зале. Хёнджин улыбается. Красивое лицо для красивой индивидуальности с красивым смехом, ни капли не натужным, таким ярким и непосредственным. — Приятно слышать. Достань молоко из холодильника. — Конечно. — В солнечную погоду здесь очень красиво. — Лично мне и сейчас красиво. Хёнджин кивает и, наверное, у него и в мыслях нет никакой двусмысленности. Чанбин останется и будет дальше смотреть, как трогательно пальцы треплют губы, небрежно причесывают угольно-чёрные перья волос, как склоняется голова к плечу и как плечами вальяжно правит новый, незнакомый ритм. Словно танцуя, Хёнджин изящно сгибает запястья, запрокидывает подбородок, перешагивает, чуть покачивается и всем телом дышит, пока разум так открыто дирижирует руками, словами и рецептами, следуя за тёплым внимательным взглядом. Чанбину не нравилось подавать чипсы вульгарному отроку в нестиранной одежде, но он готов хоть вечно подавать какао этим почти мраморно-статуйным рукам, в глубине души надеясь соприкоснуться пальцами с новым, таким нежным, утонченным, даже манерным человеком. А потом открыть вместе какую-нибудь книжку, выискивать рисунки тех самых морских ракушек, которые галиотисы, спросить, что за мета-модерн такой, всё-таки, и втихую наслаждаться свежим запахом каких-то бамбуковых духов.