cigarettes are not after sex.

Живот сворачивает от тупой, самой идиотской в мире боли. Кости холодеют, хотя им даже нельзя согреться. В горле першит чужим остроумием. Руки Кенмы треморно беснуются. Раньше не дрожали. Внутри желудка свернулся канат, пищевой змеей давя на нутро, и сдавленный, прострессованный дым, выдохнутый так же треморно, оплетает его нос и низкий лоб, заставляя поморщиться и поморгать, выдавливая слезу. Эта поджелудочная змея лишь напоминание о чужих руках, когда-то обнимавших его. На языке копится язвительная усталость прошлых лет. Куроо Тецуро всегда был активистом. Ходил на пикеты против насильников и педофилов, помогал даже тем, кому эта помощь не нужна была. Кенма относил себя к тем самым, кто попался под руку к Тецуро в ненужное время и в ненужном месте. Относил, пока Куроо Тецуро не исчез, и Кенма не почувствовал себя бездомным нищим, потерявшим всё, что у него было. Разумеется, на эти высокопарные суждения он не был бы способен, если бы не Акааши из клуба анонимных еретиков и алкоголиков, промывающий всем и каждому мозг своими заготовленными домашними речами. Кенма вдыхает и чувствует фантомные локти на торчащих тазовых костях. Лезвием гильотины ловит воспоминание о теплом, шершавом от щетины подбородке у кромки волос. Палач не спросит его о последнем слове, потому что по глазам видно, что Кенма сказал всё что мог ещё три месяца назад, когда напоминание о сцепленных внизу живота руках прорезалось впервые и стабильно являлось каждый раз, как Кенма стремился получить рак лёгких и губами немилого любовника сминал фильтр. Если Куроо был активистом, то Кенма заражал его всем пассивным — курением, агрессией и поведением. Первое Тецуро принял как должное. Второе со смехом. После третьего продержался два с половиной года и устал. Оказывается, самым страшным было не почувствовать утреннюю щетину царапающую торчащий под шеей позвонок. Самой страшной была усталость. Всепоглощающая и безвкусная. Безвременная. Та, которую он не знал как побороть, сколько бы не лежал перед сном, понимая, что Куроо спит, отвернувшись от него, так чтобы даже спины не соприкасались. Человеческая многоножка по сравнению с этим — детская сказка, тёплый сон. Кенма придавил смущающийся жаром миллиметр табака и взялся за вторую, лишь бы снова почувствовать локти, возбуждающе впивающиеся в анорексично обтянутые кожей бока. Можно опускать лезвие гильотины чуть быстрее, или это такая фишка — медлительным мучением пытаться что-то из него выжать? Выжить его из щуплого идиотизма, чтобы он успел нажать на один из трёх сохранённых контактов и услышал полтора гудка перед заспанным серым голосом. Вторая сигарета догорает до фильтра так же быстро, как первая. Старые неозвученные чувства догнивают в Козуме, побуждая вывернуть гортань наизнанку.