Юродивый

Дождь шёл не прекращаясь. Барабанил в окна гостиной. Ветер завывал и воем своим напоминал о звуках, которые издавали крылья дракона. При каждом чёртовом взмахе. Каждом. Ровно тридцать три. Он не считал, но запомнил. До последней детали запомнил всё. И дракона, и чёрные цепи, и взгляды опоздавших рыцарей. И кровь на перчатках. Кровь отца на белоснежных перчатках, которые он сжёг ещё там. Он помыл руки уже с десяток раз, но мерзкое ощущение липкости не пропало. Кровь, кровь, кровь. На руках кровь его отца. Она мерещилась ему в желтоватых отблесках свечи на ладонях. И горький железный запах. Даже запах гари не перебивал его. Кажется, и эта липкость, и этот запах будут преследовать его до конца жизни. Как и кошмары, и тревога, и страх серого грозового неба, который накатывал уже сейчас. Он наконец поднялся с пола, но лишь для того, чтобы зашторить окна. Обошёл опрокинутый стол, перешагнул через разбросанные книги, шахматная фигурка слона впилась в ногу через тонкую подошву. Больно, но почти незаметно. Дождь за окном только усилился. Целая буря, если честно. Ветер ломал ветви деревьев. Работники бежали по виноградникам, старались скорее накрыть совсем новые, ещё не прижившиеся лозы. Отец посадил их совсем недавно. И среди этой суеты, среди этой бури, абсолютно неподвижно стоял один человек. Стоял в середине двора, как будто в нерешительности. Как будто не знал, как поступить будет правильно. И, увидев это смятение, Дилюк наконец-то позволил себе заплакать. Разрыдаться в голос, если честно. Потому что осознание настигло только сейчас. Он потерял отца. Нет, не так. Они потеряли отца. Навсегда. И липкость на руках, и горький металлический запах только усилились. И он выбежал на улицу, потому что терпеть это всё стало невыносимо, потому что переживать эти боль и скорбь в одиночку он больше не мог. Дождь пропитал едва просохшую одежду, крупные капли стекали по лицу - смешивались со слезами. Он стоял напротив Кэйи, такой хрупкий, что прикоснись - рассыпется. И плакал. Горько плакал. Бледная кожа на щеках покраснела, веки опухли, и он утирал рукавом нос. Такой мерзкий в своём бессилии. Такой мерзкий в своей надежде. Кэйа смотрел на него в нерешительности с минуту, но всё же подошёл. Его крепкие объятия были холодными, но так сильно успокаивали гулкий стук сердца где-то за кадыком, что Дилюк не выдержал. Прижался к брату ещё сильнее, вцепился в руками в жёсткую ткань рыцарской шинели. Ткань издала неясный треск - должно быть, порвалась по шву. Но это было такой мелочью. Это было так неважно. Важны были холодные руки, которые нежно водили по спине. Важен был тихий голос, - шёпот почти. - Ты не виноват, - очередное движение от лопаток к пояснице и обратно, - ты сделал всё, что мог... Сколько они так простояли, Дилюк не знал. Он отцепился от Кэйи только когда понял, что движение рук прекратилось. Руки Кэйи безвольно висели по бокам, а сам он смотрел в сторону. Дилюк отошёл, потупив взгляд. Он был так поглощён своим отчаянием, что совсем забыл, что это не только его утрата. Не он один скорбит. - Прости, я... - договорить он не успел, тихий, почти спокойный, голос перебил его. Кэйа смотрел точно в глаза, поджимал губы. Брови его сделали едва заметное движение к переносице, а сам он немного задрожал. - Не извиняйся. Прошу тебя, не извиняйся передо мной, - с тишины полушёпота голос перерос в крик. И это пугало. Так сильно пугало, что Дилюк невольно отшатнулся, чем заставил Кэйю горько усмехнуться и потупить взгляд, - прости, я не хотел тебя пугать. И тишина. Только капли дождя ударялись о плитку, землю, листву. Только удары этих капель, собиравшиеся в неясный фоновый шум. И крики рабочих где-то вдалеке. И мир сжимался. И звуки стихали. И остался только неровный стук сердца, где-то под кадыком, который вновь нарастал. И остался только Кэйа, смотрящий куда угодно, но только не на него. И хотелось спросить, что, черт возьми, случилось. Потому что Кэйа выглядел, вёл, говорил так, словно у них не одно горе на двоих. Словно терзает его что-то другое. А гул сердца где то под кадыком только нарастал - сбивал дыхание, вызывал тошноту. А потом Кэйа заговорил. И лучше бы он молчал. Лучше бы он откусил свой чертов язык. Потому что когда он заговорил, мир вернул звуки. Потому что когда он заговорил, гул сердца уже раздавался отовсюду - бешеный ритм. Потому что... потому что пока он молчал, от этой тайны, мерзкой в истоке своём, был несчастен только он. А теперь несчастны оба. Потому что он признался, как много и долго он врал. И осознание это разбило что-то очень тонкое и хрупкое, что оставалось в груди. Последнее, что осталось после смерти отца. И Дилюк не выдержал. И Дилюк закричал. И меч - тяжёлый, двуручный, сам материализовался в его руке. И огонь воспылал. И пламя поглотило мир. И пламя поглотило двух людей. - Защищайся! - Только и успел сказать он, прежде чем нанести первый удар. Кэйа среагировал запоздало, двинулся в сторону и поскользнулся на мокрой брусчатке - упал. Дилюк не дал ему времени на осмысление, нанёс новый удар. Камни треснули, а мелкие лужи обратились в пар. Враг перекатился, поднялся. - Чёрт возьми, защищайся! У тебя есть грёбаный меч! - очередной крик и удар. И враг встаёт. И враг вытаскивает хлипкий рыцарский меч из ножен. И принимает боевую стойку. А Дилюк смотрит. Смотрит на этот меч и вспоминает, как буквально пару дней назад заказал новый, из прочного сплава, с нефритами шивада в рукояти. И гнев накатывает новой волной. И он снова атакует, даже не задумавшись о том, что враг не воспользовался его промедлением. Выпад - защита. Выпад - защита. Выпад - защита. Их окружили облака пара. Брусчатка на месте их схватки была сухая. Как будто буря не бушевала, не было дождя. На фоне мелькали крики рабочих. Они пытались успокоить молодого господина, звали мастера Крепуса. Но отец не придёт. Уже никогда не придёт, не успокоит, не утешит. И удары стали резче, отчаяние. Руки сжимали меч до побелевших костяшек, до боли в мышцах и суставах. И, кажется, он снова плакал, но дождь скрывал это и от него самого. И очередной удар стал последним. Потому что хлипкий рыцарский меч не выдержал натиска пламени - треснул и разбился. Потому что тяжёлый клеймор, покрытый яростным пламенем, было уже не остановить. Даже если бы остановить хотелось. Но как хорошо, что нет. Яркая голубая вспышка ослепила его за мгновение до того, как меч остановился, разрубив плечо врага до середины груди. На этом лживом лице красовалась последняя улыбка, а кровь запеклась на тяжёлом потухшем мече. У ног Дилюка лежал глаз бога, треснувший посиредине. Глаз бога такого же серого цвета, как грозовое небо. У его ног лежал потухший камень, окровавленный меч и тело врага. Стук сердца где-то под кадыком утих. Не душил, не вызывал тошноту. Руки безвольно висели по бокам, пока он осматривал мир вокруг. Но мир остался прежним. Таким же, каким был до. И тихий смех постепенно перерастал в громкий и истерический. Стих он так же внезапно, как нагрянул. Дилюк смотрел на потухший камень, на меч, покрытый запекшейся кровью, на тело врага. - Несчастны были мы оба, а теперь несчастен только я. Ты победил. Он подхватил глаз бога с мокрой брусчатки и шаткой походкой ушёл в дом. Слуги что-то кричали, что-то говорили. Подходили к нему, преграждая путь. Он не видел их, не слышал. Всё его естество было сосредоточено на холодном камне в руках. На камне, что потух так же внезапно, как появился. И на мерзкой липкости с горьком запахом железа и горящей плоти. Он заперся в комнате, скатился на пол прямо у двери. Откинул чёртов камень в сторону и услышал, как он ударился о стену. И больше не происходило ничего. И больше он ничего не понимал. И не чувствовал. И дышать стало как будто немного легче. Какой же он омерзительный. Его отец просил его о смерти, его враг - брат - умер от его рук с улыбкой. И теперь он сидел здесь и упивался своим несчастьем. Мерзкий, мерзкий, мерзкий.     Когда он пришёл в себя, на улице уже затевалась заря. Он поднялся с пола, кости противно хрустнули, собрал небольшую сумку - пара вещей, зелья, бинты. Хотел взять потухший глаз бога, но не нашёл. Не стал искать дальше - не было сил. Он хотел сбежать. Как можно быстрее, как можно дальше. Потому что в этой комнате, в этом доме, в этом городе всё напоминало о том, чего уже нельзя изменить. Он оставил свои меч и глаз бога, потому что запах железа и горелой плоти становился рядом с ними только сильнее. Взял чёрную перчатку, снятую с трупа отца. И сбежал. Позорно, и с надеждой, что уже не вернётся.       Кошмары преследовали его долгие месяцы, пока он странствовал. И пусть горький запах крови и липкость на руках уже сошли, память о произошедшем не отпускала его. Он сожалел о том, что был слишком слаб, когда нужно быть сильным, и слишком силён, когда стоило дать слабину. Он сожалел о двух смертях, и скорбел по двоим людям. И так продолжалось долгих два года, пока однажды он не пришёл в Фонтейн.   Регион полный рек и озер, с которыми Сидровое озеро не шло в сравнение. Регион величественных замков и скромных домов на отшибе. Регион справедливости, в её первозданной, но от того извращённой форме. Луга Фонтейна напоминала просторы за стенами Мондштата, и что то внутри свербело и кололо от этого сравнения. Поэтому он старался не смотреть по сторонам, не оглядываться, не вслушиваться в пустые разговоры. Он здесь по делу. По очень важному делу. До него дошли слухи, что в Фонтейне обосновалась делегация фатуи во главе с двумя предвестниками. Одиннадцатый, имени которого он не помнил, и второй, грёбаный Дотторе, - создатель глаза порчи, погубившего его отца. Первопричина падения мира в жизни Дилюка. Сволочь. Именно его он так старался найти, именно к нему вели все ниточки расследования, что он вёл эти долгие два года. Именно к нему он должен был подобраться, как можно ближе. Потому что такого шанса, как сейчас, может и не быть.   Дилюк шёл по безлюдной ночной улице. Ветер, холодный, морской, пронизывал до костей, и, кажется, не собирался утихать. Он нарастал последние пол часа, и начал веять запахом свежей сырости. Будет дождь. Дилюк содрогнулся от этой мысли и холода. Мурашки пробежали по телу. С некоторых пор он очень плохо переносил дождливые дни. Продрогшие на ветре и сырости конечности требовали тепла. Желательно домашнего очага, тепла уютных вечеров и кофе за книгой. Безумная роскошь. Поэтому он просто свернул в ближайший закоулок, откуда неровной походкой недавно вышли трое мужчин. Бар, с очень звучным названием «Бар», встретил его громкой музыкой из проигрывателя, громкими разговорами, уже подвыпивших, людей и душным запахом спирта, с примесью чего-то неприятно кислого. Чтож, это не худший вариант. Питейные заведения Сумеру были настолько наполнены горьким дымом, что дышать в них было почти невозможно. А он, за эти годы, уже привык к запаху гари и дыму вокруг. Недоглядываясь, не вслушиваясь, он подходит к бару. Кружка тёплого глинтвейна, от которой пахнет приятной пряностью и томлённым виноградом. Он сделал ровно один глоток, и теперь просто сидел. Грел руки о стенки кружки, наслаждался пленительным запахом специй. И это могло бы продолжаться ещё долго, так долго, что глинтвейн успел бы остыть, если бы не голос. Знакомы и нет, чем-то очень незаметным он отличался от голоса, что был в его памяти. Но это всё ещё он. Всё ещё голос Кэйи. Звонкий, громкий, как когда-то давно, должно быть в прошлой жизни. Этот голос звучал, казалось, ото всюду. - Привет, давно же мы не виделись, - произнёс голос, звучащий со всех сторон. Дилюк поёжился, сильнее укутался в свою мантию. Руки вцепились в стакан, как в спасательный круг. Рокот сердца, где-то под кадыком, раздался впервые с того дня. - Не то чтобы я рад нашей встрече, - со смехом, перезвон весёлости. И от этого к горлу подступила тошнота. Что, чёрт возьми, происходит? Хотелось оглянуться, осмотреть помещение, найти того человека, чей голос так сильно был похож на Кэйю. Найти, ударить разок, а потом позорно сбежать от нахлынувших воспоминаний. Подальше, побыстрее. Но мерзкий червяк, где-то за ребрами, противно скреб грудину, и он не мог пошевелиться. Только упорно смотрел на свой напиток. Тёмно-красный глинтвейн так сильно напоминал запёкшуюся на мече кровь, что тошноту стало почти невозможно сдерживать. Он так и остался сидеть. Не мог сдвинуться. Казалось, если он сейчас встанет, распрямится, то мир обрушится на него, размозжит по липкому полу бара, с очень звучным названием «Бар». А голос продолжил. - Тебе стоит признать, что наше прощание в прошлый раз выдалось не очень приятным, - тихий перекат звуков, как раскат грома. Хотелось укрыться, сжаться до точки, только бы не слышать этот голос, не ощущать тошноту, не чувствовать противный рокот сердца под кадыком. Он согнулся над барной стойкой ещё сильнее, ещё сильнее вцепился в кружку, ещё сильнее задрожал. Он больше не чувствовал запаха пряностей, даже не чувствовал запаха спирта и чего-то кислого. Только запах горького железа, сгоревшей плоти и противная липкость на руках. Только это. - Меня всё ещё передёргивает от воспоминаний о твоём клинке. Знаешь, это было довольно больно, - и фраза эта заканчивается громким смехом. Весёлым, а не горьким. Таким, как будто это была обычная шутка. Одна из тех многих, которые произносил этот голос когда-то. И Дилюк не выдержал. Он поднялся так быстро, что опрокинул кружку. Глинтвейн разлился по дереву. Запекшаяся кровь. Его тошнило от этого. Запах гари и горького железа кружил голову. Он выбежал, не смотря по сторонам, не оглядываясь. Надеялся, что голос этот останется где-то там, позади. Останется в дешёвом баре, со звучным названием «Бар». Его вывернуло за первым же углом. Глинтвейн на мостовой напоминал всё тоже, что и в баре. И его стошнило снова. И снова. И снова. Горькая желочь обжигала горло, живот скрутил очередной спазм, а голова кружилась так сильно, что в глазах начало двоиться. Но это не страшно. Это даже хорошо. Потому что здесь не было этого голоса, что со смехом говорил о собственной смерти. Он упал на колени, а после и вовсе сел, облокотившись о соседнюю стену. Голос ушёл, но запах и липкость остались. Он мыл руки в ближайшей луже, стирал их о жёсткие камни мостовой, но липкость не проходила. А собственная кровь на руках вызывала такой ужас, что его вывернуло снова.   Он забыл, как бояться крови, за эти долгие два года. Но сейчас... сейчас он был так поглощён этими алыми пятнами на руках, что снова и снова, пытался смыть их в грязной луже, не замечая, что становилось только хуже. Камни мостовой всё сильнее сдирали тонкую кожу, а лужа уже окрасилась в этот мерзкий цвет. Очередной приступ тошноты. И мерзкие слёзы, от собственной отвратительности. Кто-нибудь, помогите ему. Но никто не помог. Он так и продолжил сидеть в тёмном переулке. Дождь продолжал идти. Одежда вымокла, а холодные капли стекали по лицу. Как же он ненавидел дождь. Боль в руках в какой-то момент стала настолько невыносимой, что начала отрезвлять. Он смотрел на высокие серые тучи и думал. Думал, что ему просто померещилось. Думал, что он нормально не спал уже почти месяц. Думал, что ничего не ел сегодня, а глинтвейн был на вине. Думал, что разум просто сыграл дурную шутку с уставшим телом. А ещё, он думал, что должно быть, наконец-то начал сходить с ума от чувства вины, от мук совести. Ему нужно отдохнуть. Как же чертовски он устал.   Когда его руки зажили, он понял, что эти шрамы уже никогда не сойдут. Его ладони, пальцы были покрыты уродливыми рубцами, и он начал носить перчатки, которы никогда не снимал на людях. Эту мерзость не должен был видеть мир.   Ещё неделю он позорно прятался в комнатушке, которую снимал в дешёвом отеле. Зализывал раны. И пил. Непросыхая пил. Запах перегара отлично перебивал горечь железа, а затуманенный разум скрывал противную липкость рук. Он не любил алкоголь, но сейчас это стало его спасением. Хмельной сон был без сновидений, хмельная бодрость была без мучивших воспоминаний. И без голоса. Голоса, который теперь навсегда останется в его памяти. Смеющийся, весёлый, совсем живой. Просыхать он начинает, когда до него доходят слухи. Фатуи организуют бал в своей резиденции. На этом балу будут оба предвестника. Это отличное место, что бы повстречать Дотторе. То, зачем он прибыл в Фонтейн, то, к чему он стремился эти долгие два года. Он купил на последние деньги дорогой костюм и баночку смоли для волос - местная женская мода. Смоль делает волосы скользкими и тяжёлыми, но отлично скрывает алые вихры за своей чернотой - у фатуи давно на него ориентировки, соваться туда так просто - самоубийство. Дилюк убрал волосы в тугой пучок на затылке и ждал, когда смоль подсохнет, что бы не испачкать дорогую кружевную рубашку. Через тонкие белые перчатки проглядывали бинты. Брюки, сшитые по местной моде, не скрывали его худобу, а приталенный пиджак только подчёркивал нездоровость его вида. Местная хозяйка любезно одолжила баночку своей пудры, и он упорно старался скрыть мелкие веснушки и залёгшие под глазами синяки. Вышло скверно, но так было всё же лучше, чем без пудры вовсе. У резиденции было много людей. Они собирались небольшими группами и ждали, когда откроют главный вход. Человек шесть расположились под ветвями высокого каштана, распивали поданное лакеем вино и обсуждали его вкус. Дилюк не любил праздные беседы, но отец воспитывал в нём наследника, поэтому он знал в них толк - светское общество не любило разговоров по делу. - Господа, могу я присоединиться к вашей беседе? Честно говоря, я совсем недавно прибыл из Мондштата, и ещё не успел познать прелестей местных вин, - напыщенный тон и излишняя любезность смешивались в одно, и лились из него с той же горечью, с которой выходила желочь этим утром. Похмелье не бывает романтичным. - Представьтесь для начала, - парень невысокого роста, костюм его был из грубой ткани, но сшит на славу, по последней моде. Волосы его, так же, как волосы Дилюка были покрыты смолью. Исковерканные отражения друг-друга. - Прошу простить мою бестактность. Моё имя Эберхард Лоуренс. Как я сказал, я прибыл из Мондштата, и всё ещё не привык к местным порядкам, - поклон головой, не сильный, что бы не выдать слабину. Ровно на столько, что бы показать вежливость. - О, Мондштат - город свободы и вина! Моя семья ранее имела дела с родом Лоуренсов, так что я наслышан о вас, господин Эберхард, - другой парень, курчавый и веснушчатый, в широкой кружевной рубахе с воланами. Забавный, но не вписывающийся в эту компанию. - Рад это слышать. Если однажды прибудете в Мондштат, знайте, что род Лоуренс всегда рад гостям, - приторно вежливая ответная улыбка. После долгого приветствия, разговор вернулся к обсуждению вин. Это была действительно благоприятная тема. Эберхард Лоуренс был отличным знатоком, и умел поддержать беседу. Радушие, с которым его приняли, стоило потраченной моры. Потому, когда главный вход открыли, и, о ужас, Эберхард забыл своё приглашение, тот самый парнишка, курчавый и в кружевах, охотно помахал перед охраной своим золотым билетом - особый пропуск для важных гостей. Они медленно продвигались к главному залу, осматривали дорогой интерьер, обсуждали висевшие картины, и алкоголь. Слуги с подносами мелькали уже на самом входе. - Кстати, слышал, что Мондштатские вина нынче в дефиците, - тот самый, карикатурная копия Эберхарда. - О, да, я тоже это заметил. Поговаривают, что местная винокурня в упадке, после смерти прошлого главы. - Да, действительно трагедия! Сладкие вина так нравятся моей невесте, а теперь их так трудно найти! - Слышал, это потому что главный наследник исчез после смерти прошлого главы. Сейчас у винокурни нет полноправного хозяина. - А как же тот!.. - Ну-ну, господа, не стоит обсуждать такие грустные темы. Вы же знаете, как дорого моей семье обошёлся упадок винокурни Рассвет, - вновь вмешался тот кудрявый паренёк. Почему-то он очень ясно посмотрел Эберхарду в глаза, а после расплылся в улыбки, склонил голову к плечу. - Прошу прощения, господа. Мне придётся вас покинуть, кажется впереди мелькнул туалет моей дорогой сестры, мне нужно её нагнать, что бы она не явилась в зал без сопровождения. Свою роль эти молодые люди сыграли, теперь они только сковывали его, мешали свободно передвигаться по особняку. Он покинул их так быстро, как только смог. Бальный зал был многолюден, хотя ещё даже не играла музыка. Тут и там сновали слуги, столы у стен ломились от разных закусок. Живот скрутило от голода. Ох, кажется, последний раз он нормально ел дня три назад. А может и больше, с учётом того, какую сильную тошноту в нем вызывало похмелье. Он перехватил несколько небольших тарталеток, а официант услужливо подал ему бокал шампанского. Эберхард стоял, облокотившись о стену, когда заиграла музыка, а в зал вошли предвестники. Дотторе даже сейчас не снял своей грёбаной маски, а рядом с ним шёл совсем ещё пацан. На вид даже младше Эберхарда. Должно быть, тот самый одиннадцатый. Эберхард наблюдал за ними, ждал удобного момента. К концу подходила уже четвёртая песня, но ничего не происходило. Одиннадцатый болтался то там, то сям. Дотторе же вальяжно устроился на одном из диванов, и вёл беседы с местным эмиссаром. К концу подходила четвёртая песня, когда в голове раздался знакомый смех. Знакомы, до дрожи в руках, до жгучей боли в горле, до нервно закусанной губы смех. - Ох, не ожидал увидеть вас здесь, да ещё и в таком виде! Звонкое, отовсюду и ниоткуда. Звонкое, но приглушённое звуками музыки и толпы. И вновь накатывала, уже ставшая привычной, тошнота. Дилюк старался не оглядываться, не искать глазами того, кого здесь нет, не привлекать внимание. Только сильнее вцепился в ножку бокала, только быстрее, не смакуя, начал пить шампанское. - Вы выглядите сегодня совсем иначе, в последнюю нашу встречу вы были другим, - и снова смех. Дилюк старался не вслушиваться, не вникать, игнорировать. Он упорно смотрел на предвестников, перекидывая взгляд с одного на другого. - Ваш новый образ вам к лицу, хотя, признаться честно, в прошлом вы были также весьма очаровательны, - Кэйа всегда знал толк в светских беседах, всегда перехватывал инициативу, всегда смеялся и шутил. И так по юношески невинно флиртовал. Он чувствовал, как напряжены его ноги. Из последних сил он держался, что бы позорно не упасть. Официант подал ему уже третий бокал, и он покорно принял это. Кислый алкоголь отлично помогал от тошноты. Как жаль, что он не мог перебить горький запах железа и плоти. Рука так сильно сжимала ножку бокала, что на белоснежной перчатке проступили пятна крови. Он сжал руку ещё сильнее, в надежде, что боль, как и тогда, приведёт его в чувства. Не помогло. - Не знал что вы пьёте местный алкоголь, помню, вы говорили, что вам не по вкусу кислые вина Фонтейна. Четвёртый бокал шампанского, и в голове наступает приятная лёгкость опьянения. Он чувствовал, как медленно расслаблялись мышцы, до этого напряжённые, как запах железа, сменялся ароматом дамских духов и кислым запахом местных вин. Но почему-то, головокружение наступило намного раньше, чем он привык. Взгляд уже был расфокуссирован. Хотя бы этот проклятый голос наконец-то затих. - Мастер, выглядите неважно, вам плохо? - откуда-то сбоку раздался голос того самого кудрявого парнишки. Несмотря на взволнованный тон, он, кажется, улыбался. Дилюк не был уверен, перед глазами уже всё плыло. Он хотел было возразить, что никакой он не мастер, ведь Эберхард ещё не вступил в права наследника, но не смог. - Ох, мастер, кажется вы перепили, давайте я помогу вам дойти до комнаты отдыха, - парнишка подхватил его под талию и позволил на себя опереться. Последнее, что запомнил Дилюк: - Вот чёрт, - раздавшееся знакомым голосом откуда-то сверху, и до боли знакомый синий цвет, неясным пятном расплывавшийся где-то на балконе второго этажа. Чтож, кажется он окончательно сошёл с ума.   Когда он пришёл в себя, в нос ударил горько-сладкий запах крови. Перед глазами всё плыло, но он различил знакомое синее пятно. Кэйа здесь. Теперь он его ещё и видел. - Ты такой идиот! - знакомый голос где-то поблизости. Ах, он исходит от того синего пятна. Но откуда запах крови? Дилюк оглядывается, но повороты головы усиливают головокружение. Он щурит глаза, пытаясь сфокусироваться. Кровь на полу. Кровь вытекает из под тела кудрявого мальчишки. Его грудная клетка на сквозь пробита ледяной стрелой. Ох, в комнате правда было очень холодно. Он снова фокусирует взгляд, но теперь на синем пятне. Знакомые черты лица, но потерявшие мягкость. Знакомый излом бровей. Этот Кэйа так же нервно прикусывает губу. Совсем, как живой. А если?.. Если не привиделось? Если и в правду живой? - Кэйа, - едва выговаривает он. В голове вата, собрать её в мысли совсем не получается. Он прекращает щуриться, и  знакомые черты снова обращаются неясным пятном. - Просто заткнись и позволь помочь тебе! Своё недовольство выразишь позже! - кричит голос. Рук касается что-то холодное. Его руки всё это время были за спиной?.. Кажется они связаны. Ладони обжигает холод, и он чувствует, как безвольными змеями руки протягиваются вдоль боков. Он пытается поднять их к лицу, что бы рассмотреть. Красные пятна на белых перчатках. Совсем как тогда. Чья же это кровь теперь?.. Он чувствует, как сильные руки обхватывают его плечи. Его куда-то поднимают. Зачем? Он продолжает смотреть на бордовую кровь на белых перчатках. Он продолжает ощущать горько-сладкий запах свежей крови. Он продолжает слышать голос Кэйи, но где-то на фоне. Как будто этот голос где-то рядом и одновременно нигде. Его выворачивает. Сильные руки отпускают его, позволяя безвольной куклой упасть на колени. Левая рука попадает в лужу свежей крови. Белые перчатки пропитываются ей вновь. Его снова выворачивает. - Ну же, давай, - нежные поглаживания по спине, как в тот вечер, - просто позволь этому выйти, что бы могли спокойно уйти, - тихий успокаивающий шёпот, как в тот вечер. Новый приступ тошноты, от голоса этого, от касания рук. Архонты, просто позвольте ему не видеть, не слышать, не ощущать всего этого! Он сидит на полу ещё несколько минут, кажется, больше приступов тошноты не предвидится. Он уже перестал ощущать прикосновение рук, а голос совсем притих. Взгляд наконец-то смог немного сфокусироваться, и он медленно встал. Голова ещё кружилось, но осознание происходящего начинало постепенно приходить. Его отравили. Скорее всего какой-то наркотик. Должно быть поэтому он вновь слышал голос, и поэтому видел и ощущал. Наркотики влияют на разум сильнее, чем пара глотков глинтвейна. Правда же? Дилюк осматривает комнату и понимает, что синее пятно никуда не делось. Его волосы заметно отросли, а лицо и вправду стало грубее, взрослее что-ли. Наверное именно так он бы сейчас выглядел. - Лучше? - спрашивает голос. Дилюк видит, как открывается рот, но не может сопоставить движение губ со словами. Потому что голос разносить отовсюду. - Нет, - честный ответ. Потому что ни черта не лучше, если бы было лучше, то отвечать не пришлось. Потому что и вопрос этот не звучал бы отовсюду. - Плевать, - вновь произносит голос в отрыве от движения губ. Сильные руки обхватывают плечи, перехватывают за талию. Его практически выволакивают из комнаты, пока он едва шоркает ногами. Дилюк просто позволяет этому происходить. - Отпусти, - говорит он толи рукам, толи голосу, который всё ещё звучит где-то здесь. Выплёвывает ругательства. - Заткнись и позволь тебе помочь, - о, эта фраза уже была. - Кэйа, не помогай мне, - шепчет Дилюк, потому что если это действительно Кэйа, живой Кэйа, то у него есть полное право бросить его прямо здесь, посмеяться над его ничтожностью и уйти. - Заткнись и позволь тебе помочь, - его Кэйа никогда не повторял трижды. Это было, ну, вроде как правило, которому он безукоризнен следовал. - Ты ведь не мой Кэйа... - О твоём ко мне отношении поговорим в более располагающей обстановке, - шипит голос. А потом они замирают. Дилюк поднимает взгляд, и видит впереди троих застрельщиков. Он оборачивает голову, и слышит звуки выстрелов. Из груди Кэйи течёт кровь. Густая и бордовая. Свежая, пахнущая горьким железом. Заворожено смотрит на это и думает, что вторую смерть Кэйи он не переживёт. И ровно на этой мысли он ощущает жестки и ужасно холодный удар в грудь. Ледяное копьё отбрасывает его так сильно, что он выбивает окно и падает. По крайне мере эта версия Кэйи не умерла на его руках, от его рук. По крайней мере эта версия Кэйи попыталась отомстить. Дилюк больно ударяется о каменную плитку, расшибает голову, и, кажется, ломает пару рёбер. А на груди его расцветает ледяной ожог - болезненный синеватый волдырь в том месте, куда ударило копьё. Он это заслужил.   Проснулся он в своей маленькой комнате в дешёвом отеле. Сел на кровать, и не почувствовал острой боли, которую стоит ожидать после такого падения. Его руки были туго забинтованы свежими бинтами, от них исходил неприятный запах лечебных трав. Но больше ничего. Ни разбитой головы, ни переломанных рёбер, и, конечно, ни единого следа от холодного ожога на груди. Ничего, из того что он запомнил. Он оглядел комнату, и увидел кружевную рубашку, испачканную кровью, но не порванную на груди, увидел пятна чёрной смоли на подушке, которые оставили его волосы, увидел красноватые пятна на сапогах, стоящих в углу. Но, больше ничего. Ничего, что доказало бы, что он не сошёл с ума окончательно. Ничего, что доказало бы, что Кэйа там был. Какой же он дурак, раз позволил себе хоть на секунду поверить, что Кэйа действительно был, дышал, говорил, прикасался. Что он действительно жил. Какой же он дурак. И слёзы смешиваются с тихим смехом, а руки с болью хватают волосы у самых корней. Белые бинты окрашиваются чёрной смолью.   Он сбежал из Фонтейна так же быстро, как когда-то сбежал из Мондштата. Но, к сожалению, он не смог убежать от себя. Кошмары выбивали воздух из лёгких так часто, что тяжёлые синяки давно и накрепко залегли под глазами. Его отец, чёрные цепи, кинжал, кровь на белых перчатках. Его враг - нет, чёрт возьми, это был брат - дождь, пар, запёкшаяся кровь, потухший глаз бога на мокрой брусчатке. Его Кэйа, кислый привкус шампанского во рту, выстрелы, холодный ожог, и снова кровь на белых перчатках. Он видел синие пряди в толпе, неясные, но знакомые тени. Но больше никогда не видел его так чётко, не слышал его голос. До прибытия в Натлан.   Эту историю он запомнил особенно плохо. Он увидел Кэйю вновь на одном из капищ. Кэйа сидел там один, под идолом Мураты, пил вино, со знакомой этикеткой рассвета. Сперва ему показалось, что это очередная тень, ещё одно видение, которое растворится, стоит только приблизиться. Потому что так происходило последние семь месяцев. Но в этот раз видение не ушло. Дилюк стоял, облокотившись на дерево, чуть вдалеке, и выпивал уже третью по счёту настойку, которую ему дали сумерские врачи. Она всегда спасала его в такие минуты, спасала, когда разум начинал совсем подводить, а тревога охватывала его целиком. Но не спасла тогда. Он простоял так до самой зари, наблюдая за неприлично возмужавшим Кэйей. На нем были традиционные местные одежды, непозволительно открытые, оголявшие слишком много. На этом Кэйе не было шрамов. Ни от пуль в груди, ни от тяжёлого меча на плече. На шее его было ожерелье из маленьких камней и небольших косточек. Возможно, если бы он подошёл ближе, то услышал, как эти камушки ударяются друг о друга при каждом движении Кэйи. Но, он не подошёл и не услышал. Когда на небе занималась заря, он невольно окунулся в сон. Глубокий и приятный, тёплый, как бурные реки Натлана. Без сновидений, без кошмаров. Днем, он подошёл к капищу, возложил кусочки вяленого мяса под идолом Мураты. И, как и стоило ожидать, ни одного следа того, что кто-то здесь был не осталось. Очередное видение. В третий раз они встретились в заброшенном храме Нибелунга. Тогда, в ходе битвы - тот день смазался в неясную плёнку образов - Кэйа, отброшенный тяжёлым ударом монстра, свалился в расщелину, на дне которой текла лава. И, очевидно, умер. А потом, всего через неделю, как ни в чём не бывало, танцевал у большого костра одного из таборов. Одетый в традиционные одежды - слишком открытые - без единого шрама от ожога. На следующий день местный шаман набил Дилюку вязь на запястьях - от демонов и дурных мыслей. И Кэйю в Натлане он больше не видел. Вязь долго заживала, краска выходила и выцветала, и шаман несколько раз набивал её снова. «Дурной знак» - говорил он тем тоном, который слышать не хотелось. Тем тоном, которым врачи в Сумеру говорили, что болезни души не лечатся. Как только вязь прижилась, Дилюк покинул Натлан.   Только для того, что бы увидеть ещё одну смерть Кэйи. На этот раз в бальном зале Заполярного Дворца. Кровь стекала по его шее, а одиннадцатый предвестник с какой-то глуповатой улыбкой произнёс: - Ну вот, это случилось снова, - держа в руках окровавленный клинок. Ярость вскипела так быстро, что Дилюк почти не помнит, как прошла эта битва. Помнит только, что вышел из неё живым, но проигравшим. Месяц он зализывал раны в небольшой деревеньке Морепесок. Одна из семей слишком радушно приняла его израненного и окровавленного.   А потом он вернулся в Мондштат, и это было лучшее и худшее решение в его жизни.   Аделинда встречает его неприлично громким плачем, звонкой пощёчиной и безумно, дурманяще тёплыми объятиями. Он этого не понимает, но покорно принимает. Как же сильно он истосковался по человеческому теплу. Как же сильно он тосковал по ней. Его подрагивающие руки невесомо прикасаются к её спине. Накрахмаленный хлопок так знакомо хрустит. Аделинда всё плачет, а он только оглядывает эту безутешную женщину. Тонкие, поблескивающие на свету седые волоски в её аккуратной причёске, согнуты, сгорбленные плечи и напряжённая спина. Она вся такая незримо тонкая, почти прозрачная. И Дилюк прижимает её ещё ближе, крепче. И накрахмаленный хлопок так знакомо хрустит. Это потом она извинится за неподобающее поведение, это потом она позовёт Эрнеста, для ввода в курс дела, это потом она с привычно прямой спиной внесёт в его кабинет маленький кофейник, когда они с тем самым Эрнестом, Коннором и Таннером будут обсуждать последние отчёты. А сейчас она крепко вцепилась в токую, поношенную рубаху на снежнайски лад, и всхлипывая, через слёзы, говорит: - Вы совсем не отвечали на письма, - тихо-тихо, шепчет почти, удерживает эту тонкую грань долгожданной встречи. - Прости, сжигал все письма сразу, боялся даже открывать. Первые пол года ему приходило много писем. Чёрт знает, как они его вообще находили. В основ из ордена - по расследованию двух смертей, думалось ему, и он незамедлительно их сжигал чёрным пламенем. Потом начали приходить письма от Эрнеста - отчёты по винокурне и праве наследования, думалось ему, и он обращал письма в пепел. А потом начали приходить письма от покойника - жестокая шутка, и безутешной женщины, потерявшей за вечер двоих, почти, сыновей - ещё более жестоко. И он не набирался силы вскрывать эти конверты, боялся увидеть обвинения, издёвки, слова ненависти. Он копил их тонкими стопками, а самыми тёмными вечерами сжигал - по одному за раз. Потому что ненависти и обвинений ему хватало. - Ты такой идиот, - тихо шепчет она и выпускает из кулаков тонкую ткань поношенной рубахи. Отходит маленькими, осторожными шагами, назад. И смотрит. Брови её сошлись едва к переносице, глаза были чуть прикрыты, а тонкие бледные губы расходились к уголкам - намёк на улыбку. И Дилюк не понимает. Не понимает, как эта женщина может ему так светло улыбаться, так нежно, с прищуром смотреть на него. Он ведь... Он же убил её, почти, сына. К Кэйе она была привязана особенно сильно.   В старых документах он видит витиеватую размашистую подпись, и на вопрос о ней Эрнест уклончиво отвечает: - Это подписывал временный управляющий, в ваше отсутствие винокурне нужен был хозяин, - он нелепо прижимает ладонь к шее и разминает её от затылка к плечам, улыбается в одну сторону и отводит взгляд. - Хорошо, я понял тебя. Остальное прочту завтра.   А на следующий день, с самого раннего утра, он направляется в Мондштат. Как же давно он не видел этих величественных каменных стен. Входит в ещё не проснувшийся город. Тихий в своей утренней пустоте. Рыцари на воротах ему незнакомы. Таннер вроде говорил, что в городе остались только новички да пара капитанов. Утренний ветер холодит сквозь тонкую шелковую рубашку, а вязь на запястьях неприятно чешется. Последний раз так чесалась в Заполярном Дворце - дурной знак. И этот знак оправдывает себя, потому что Дилюк вновь слышит голос. Отовсюду. - С возвращением, мастер Дилюк, - насмешливое, а вязь только чешется сильнее. Дилюк научился игнорировать этот голос, научился игнорировать свои видения. Поэтому он просто продолжает идти, не оглядывается, не ищет глазами теней и синих пятен, не ищет губ, движения которых не совпадали бы со словами в его голове. А отовсюду раздаётся тихое: - Чтож, этого стоило ожидать, - и едва заметные постукивания каблуков по мостовой, где-то позади. И это что-то новое, что-то непривычное, потому что у звуков его видений никогда не было направления. Зуд на запястьях уже становится нестерпимым, и он оборачивается. Так быстро, что голова начинает немного кружиться, а в глазах на мгновение темнеет. Но позади, ожидаемо, никого нет. Пустая улица, подсвеченная розоватыми оттенками зари, тихий ветер, и ни одного человека. Конечно там не будет Кэйи.   Его комната на винокурне, сама винокурня, весь этот город несли в себе так много памяти, что Дилюк совсем не удивляется, когда однажды всё же видит Кэйю. Того самого, неприлично взрослого и возмужавшего, в ужасно открытой одежде, весёлого. Совсем как Кэйа, танцующий у большого костра, в одном из таборов Натлана, совсем как Кэйа кружащий его на балу в Заполярном дворце. Дилюк заставляет себя помнить только эти видения, что бы стереть из памяти всё остальное - мерзкое, кровавое, смертельное. Кэйа входит в Долю Ангелов перед самым закрытием, когда таверна почти пуста, не считая совсем уж пьяных посетителей. Он садиться за барную стойку, такими точными движениями, как будто делал так постоянно. И тихим голосом тянет: - Одну полуденную смерть, мастер Дилюк, - и впервые голос этот исходит откуда-то, впервые у голоса есть направление, впервые голос совпадает с движением губ, и вязь на запястьях противно зудит. Рука крепче сжимает карандаш, а вторая невольно мнёт страницу учётного журнала. Он смотрит на этого Кэйю и пытается понять, на сколько он реален. И противная надежда зажигается где-то внутри, но память её тушит. Потому что он поверил в реальность Кэйи в Фонтейне. Потому что он поверил в реальность Кэйи в Натлане. Потому что он поверил в реальность Кэйи в чёртовом Заполярном Дворце. И каждый раз, когда он позволял себе эту веру, Кэйа умирал. От пуль в груди, от лавы в разломе, от острого гидро-клинка. Поэтому руки невольно сжимаются так сильно, что карандаш ломается, а страница рвётся. Сквозь зубы тихое шипение: - Не говори со мной, - а в нос ударяет запах горького железа и сгоревшей плоти - спутники каждого его видения. И ещё более тихое, почти молящее, - Пожалуйста... Дилюк не смотрит на Кэйю. Не откликается на его - «Я тебя понял». Не поднимает взгляда, когда слышит удары каблуков по деревянному полу. Не поднимает взгляда на громкий удар закрывшейся двери. Он стоит над барной стойкой, пытаясь прийти в себя ещё с десяток минут, а потом громко кричит о закрытии таверны. Выпроваживает всех посетителей, запирает на ключ. Неровной походкой идёт к бару и садится на то самое место, где сидело его видение. Мурашки пробегают неприятной волной по всему телу. Он оглядывает стойку и замечает на тонкий узор изморози, очередной след его видения, от которого не останется ничего. Как не осталось следов на капище под идолом Мураты, как не осталось холодного ожога на его, Дилюка, груди. Ему казалась, что он уже свыкся со своим безумием, но сейчас, когда видение обрело так много реальных черт, когда голос совпадал с движением губ, когда появились звуки, которых его видение никогда не оставляло... Он окончательно обезумел. Дилюк нежно проводит рукой по узору изморози. Лёд тает под пальцами - он снял перчатку. Лёд тает под пальцами, оставляет мокрые пятна на промасленной древесине. Совсем скоро и эти пятна исчезнут, не оставив ничего, что свидетельствовало о реальности происходящего. Какой же он дурак, раз снова начинает верить...   Оказывается не дурак. Дилюк слышит, как в городе произносят имя Кэйи. Слышит как о нем перешёптываются, тихо смеясь, молодые девушки. Слышит, и сперва не верит. Скидывает всё на свой больной разум. Окончательно обезумел, да ему и не привыкать. В тот вечер в таверне он до крови расчесал вязь на запястьях, возможно она просто перестала работать. Но он слышит всё чаще, видит всё чаще. Кэйа не редко заходит в Долю Ангелов с весёлыми и уже хмельными рыцарями. Смеётся громко так, чисто и звонко. Разговаривает со своими подчинёнными, и совсем игнорирует Дилюка. Его видения всегда говорили с ним, касались его, смотрели на него. Дилюк был центром своих видений, а сейчас он стал лишь наблюдателем. И это добавляло реальности происходящему, хотя должно бы наоборот. Тошнота всё ещё подкатывает к горлу, а сердце больно бьётся где-то под кадыком, когда этот почти-настоящий Кэйа заговаривает с ним. Но это никогда не их разговор. Это мгновенное приветствие - простая вежливость, это быстрый заказ у бара, это тихая просьба - разрешение сдвинуть столы, что бы рыцари после миссии сели все вместе. Это никогда не он и Кэйа. И пусть это всё ещё вызывает тошноту и громкий стук сердца под кадыком, но он уже не чувствует запах горького железа и сгоревшей плоти, не чувствует липкость рук, даже вязь на запястьях не зудит от этих коротких фраз, от эти недолгих пересечений взглядов.   А однажды Кэйа заходит в таверну с ужасной вазой в руках и ставит её прямо напротив Дилюка. Впервые за эти несколько месяцев Кэйа говорит с ним, и Дилюк уже готов к новому приступу тошноты, к липкости рук. Но, вместо этого, он ощущает знакомый жар в теле, знакомое жжение на кончиках пальцев. - Я разбил одну из ваз на винокурне после твоего отъезда, решил, что пора бы возместить ущерб, - голос исходит от человек, звук поставленной вазы, удары ногтей о дерево барной стойки. Всё это такое реальное, такое живое. И этот жар в теле, в груди, на кончиках пальцев. И вязь на запястьях совсем не чешется. И Дилюк верит этому всему. И звукам, и жару, и Кэйе. Кэйа жив. Жив здесь, в Мондштате. Кэйа жил здесь все эти четыре года. Кэйа стал капитаном в ордене. Кэйа пил вечерами с рыцарями, невинно шутил с девушками на улицах. Кэйа существовал. - Спасибо, - хриплое и тихое, так тяжело исторгнутое наружу вместо привычного приступа тошноты. Дилюк был безумен эти долгие четыре года, но сейчас, кажется, душа его начала исцеляться, вопреки всем прогнозам сумерских врачей. Кэйа, до этого с силой закусивший губу в ожидание ответа, только улыбается после благодарности. - В таком случае, могу я сегодня рассчитывать на полуденную смерть? - Конечно.   После того вечера дышать стало как-то легче, а жить проще. Он почти перестал зажигать сумерские благовония на ночь и пить настойку из целебных трав. Кошмары никуда не делись, но теперь они не выбивали воздух из груди, не заставляли просыпаться в попытках урвать немного воздуха. Всё это время Кэйа вёл дела винокурни на правах временного наследника. Однажды он заявился с кипой бумаг, которые торжественно вручил Дилюку, а Аделинда почему то расплакалась, увидев их вместе. Этих слёз Дилюк тоже не понял. Если в день его возвращения, Аделинда плакала от встречи с блудным сыном - который не убил своего младшего брата, - то почему она плакала сейчас он совершенно не осознавал. Возможно она стала слишком чувствительной за эти годы. Кэйа сидел с ним до поздней ночи, передавал накопившиеся дела, вводил в курс нынешних торговых соглашений. Говорил громко, смеялся звонко, шутил так привычно и честно, и так по юношески наивно флиртовал, как делал это когда то давно, почти в прошлой жизни. Бумага под его руками шелестела, чашка кофе опускалась на стол с тихим звуком удара, половицы скрипели под его ногами. Кэйа существовал. Такой правильно живой. Такой потрясающе настоящий. И Дилюк невольно вслушивался во все эти звуки жизни, и каждый раз так глупо отвлекался, стараясь уловить все тонкие грани этого Кэйи. У это Кэйи были новые привычки, новые выражения лица, новые истории. Этот Кэйа никогда не повторял фразы трижды, даже если собеседник его совсем не слышал, этот Кэйа носил, пусть и слишком открытые, но только мондштатские одежды, и этот Кэйа никогда не говорил о том вечере и тех годах. Дилюк не знал, как прошли тот вечер и тот бой на самом деле, у Кэйи не было шрама на плече, но был глаз бога. Дилюк однажды попытался спросить, но Кэйа лишь отвёл взгляд и попросил не вспоминать о былом. И он послушался. Потому что, наверное, он сошёл с ума ещё после смерти отца. Потому что, наверное, большая часть того, что он помнит, была лишь одним из его видений. Потому что он не убивал Кэйю, а остальное было не так важно.   Одним из многих вечеров, проведённых за вином и шахматами, Дилюк набрался сил спросить. Потому что его видения никогда не говорили о своих тайнах, не говорили о себе, но тем вечером Кэйа сказал. - Расскажи про Каэнриах, - глоток вина и ладья на g1. Гарде было ещё два хода назад. Кэйа теряет ферзя. - Я думал ты не захочешь снова услышать от меня об этом, - тихий смех. Он отвёл взгляд сторону и распрямил плечи - ненадолго оторвался от партии. Конь на f2, - шах. - Если ты не хочешь, то можешь не говорить, - король на g2. - Только пообещай больше не пытаться меня убить, - смех в голосе, звонкий и горький. Кэйа отводит челку в сторону, открывает правую сторону лица, а у Дилюка желудок скручивает от его слов. Слон на h3, - мат. И в носу снова мерзкий знакомый запах, с рук хочется немедленно сорвать перчатки. Его знобит, ужасно знобит, иначе как объяснить эти мурашки и напряжение мышц? Он поднимает взгляд на Кэйю, но вновь видит лишь расплывающиеся пятна. И этот стук сердца, и тошнота, и зуд на запястьях. Он думал что больше никогда их не ощутит. Он ошибался. Как всегда ошибался. - Эй, тебе нехорошо? - знакомый голос отовсюду, со всех сторон. Знакомые прикосновения рук к плечам, но без хруста накрахмаленной ткани, - Ты как-то побледнел... Это из-за проигрыша? Или перепил? Этот голос везде. Везде, везде, везде. Этот голос в его голове и вне её. Его снова тошнит, как тогда, в переулке недалеко от бара со звучным названием «Бар». Он задыхается, потому что сердце под кадыком не даёт вздохнуть. - Точно перепил, - вновь звучит голос в его голове. И Дилюку страшно, ужасно страшно. Потому что совсем недавно Кэйа бал таким реальным, а сейчас опять... Опять только видение, игра его больного разума. И он проигрывает. Чистый мат.   Он просыпается вечером следующего дня, зажигает сразу несколько курильниц с сумерскими благовониями, выпивает полную чашку травяной настойки, вместо положенных двух глотков. Он запивает всё это сладким мондштатским вином, что бы перебить неприятную кислость во рту. Не помогает. Он просидит так, заперевшись в своей комнате, ещё два дня. Окна будут плотно зашторены, а внутри будет гореть единственная масляная лампа. И в играх света и тени на стенах, он будет ловить знакомый образ. И запивать всё это вином и настойкой. А потом к нему придёт Кэйа. Выломает замок его комнаты по просьбе Аделинды. Ворвётся ледяным ураганом. Его каблуки будут гром ударяться о доски, пол будет скрипеть под его ногами, он будет громко что-то кричать Аделинде. И голос этот будет идти от него. Только от него. Такого живого и настоящего.   Дилюк сверяет журнал учёта и тихо переговаривается с Чарльзом, когда с громким скрипом двери в таверну врываются знакомый смех и звук двух пар каблуков о пол. Кэйа что-то весело рассказывает безучастной сестре Розарии. Они привычно устраиваются за барной стойкой. Дилюк лишь бросает беглый взгляд. Что-то не так, но он не может понять что именно. В нос ударяет знакомый запах, запястья зудят. Но этот Кэйа абсолютно точно настоящий. Он разговаривает с другими, он стучит ногтями по барной стойке, его голос исходит от него, а слова совпадают с движением губ. Но что-то не так. Нужно выйти подышать. Наверное в таверне просто очень душно, вот и мерещится всякое. Любое влияние извне может потревожить его больной разум, и Дилюк учится жить с этим. На улице прохлада окутывает и врывается в лёгкие. И выбивает горький запах из носа, и снимает липкость рук. Дилюк нервно стягивает перчатки, что бы не найти на руках бордовых пятен. Не находит и выдыхает. Смотри на свои запястья, на вязь, и считает до десяти, как учили сумерские врачи. Оглядывается по сторонам. Бочки, пустые винные бочки, и он начинает считать их, а потом гвозди в них вколоченные. И отпускает, медленно, но отпускает. Через заднюю дверь за ним выходит Кэйа. Его глаз чуть округлился, а с губ ушла задорная улыбка. Дверь за ним скрипит и захлопывается, но что-то не так. Кэйа подходит ближе, Дилюк может чётко увидеть все изгибы его лица, все тонкие пряди волос, но что-то не так. - Всё в порядке? Ты так побледнел, когда выходил, и долго не возвращался, - его голос идёт из его рта, а движения губ совпадают со словами, но что-то не так, - Тебе опять плохо? - Да, - только выдавливает он, но что-то не так. Дилюк присаживается на ступеньки и достаёт из внутреннего карманы три флакона с настойкой. Выпивает залпом один за другим. Но что-то не так. Кэйа садиться рядом с ним, и Дилюк чувствует тяжёлую ладонь, слышит шорох ткани у левого уха, но что-то не так. Кэйа гладит его по плечу, и говорит, слишком противно-знакомо, успокаивающие фразы. И что-то не так. И Дилюк поднимает взгляд, что бы убедиться, что Кэйа не расплылся синим пятном, что звук голоса совпадает с движением губ. И он понимает. Понимает, что именно было не так. На шее Кэйи, из непривычно закрытого выреза шёлковой рубашки, выглядывает ожерелье. Маленькие камушки и косточки, которые ударяются друг о друга при движении. Маленькие камушки и косточки, звуки которых он не слышал на капище у идола Мураты. Маленькие камушки и косточки, которые должны были сгореть вместе с тем Кэйей. Которые должны были раствориться, как и каждое его грёбаное видение. Маленькие камушки и косточки. Кэйа перехватывает его взгляд и не понимает. Не понимает, но застёгивает верхние пуговицы рубашки, прячет за шёлком ожерелье. - Это из-за него? С ним что-то не так? - слова из рта изливаются так быстро, но всё ещё совпадают, всё ещё он идут от Кэйи. И Дилюк смотрит на белый шёлк рубашки, но видит только ожерелье из маленьких камушков и косточек. И запах гари, и запах плоти, липкость на руках, сердце где-то под кадыком. И маленькие камушки и косточки. И тяжело дышать, и кашель надсадный в попытке урвать воздух. И маленькие камушки и косточки. И выстрелы в грудь, и ледяное копьё, холодный ожог. И маленькие камушки и косточки. И идол Мураты, и лава, костёр у табора. И маленькие камушки и косточки. И бальный зал, и последний танец, гидро-клинок и кровь на камзоле. И маленькие камушки и косточки. Он не видит, как Кэйа встаёт, но слышит тихие удары маленьких камней и косточек. Он не помнит, как оказался на чердаки Доли Ангелов, но слышит удар о стену, откинутые в сторону маленькие камушки и косточки. Кэйа отрывает его руки от горла, и только тогда Дилюк осознает, что исцарапал в кровь шею, что бы вздохнуть. Это не помогло. И маленькие камушки и косточки рассыпались по полу. Кэйа уходит, и звуки его движений больше не сопровождают тихими ударами, и маленькие камушки и косточки рассыпаны в этой комнате. Возвращается Кэйа тихо, зло отпинывает попавшие под ногу маленькие камушки и косточки. Раздаётся хруст, разбилось несколько маленьких косточек, о стену ударилось несколько камней. И Дилюк смотрит на эти изуродованные останки ожерелья из маленьких камушков и косточек. Кэйа прикасается к его груди, Дилюк чувствует как бесконечно быстро бьётся сердце по чужой ладонью. И вспоминает маленькие камушки и косточки на чужой шее. Кэйа прикасается своими губами к его, и Дилюк чувствует, как в его рот вливают горечь травяной настойки вперемешку со сладостью вина. Вино на капище под идолом Мураты и маленькие камушки и косточки. И снова прикосновение губ - сладость вина, горечь трав. Дилюк давится, хрипит надсадно, пытается вздохнуть. Рука Кэйи на его спине. Кэйа сидит рядом. Под ним скрипят пружины старого матраса. Он ничего не говорит, его губы плотно сжаты. На его губах капли вина и травяной настойки. Он чётко их видит. В руке Кэйи ещё один флакон с настойкой, кулак сжат так плотно, что костяшки побелели. На его шее ничего нет. Под белым шёлком рубашки ничего нет. На нём нет ожерелья из маленьких камушков и косточек. Новое прикосновение губ. Горечь трав и сладость вина. И дышать становится проще. Он покорно проглатывает то что ему дают, не давится. Дышит тяжело, но не задыхается. Не смотрит на пол, что бы не увидеть... Что бы не увидеть. Вместо это он смотрит на Кэйю. На его поджатые в тонкую линию кубы, на чуть поднятые у переносице брови, на согнутые и подрагивающие плечи. - Теперь тебе лучше? Что произошло, Дилюк? - движение губ и звуки слов. Совпадают. Он следит за этим. Следит, что бы не пропустить момент, когда это будет не так. - Всё в порядке, со мной бывает, - тихое, хриплое. Горло обжигают остатки надсадного кашля, говорить громче и увереннее совсем не получается, - я, наверное, лучше вернусь на винокурню. - Никуда ты не пойдёшь, лучше давай ко мне, тут ближе. И я тебя одного после такого не оставлю. Кэйа помогает ему встать и крепко держит за плечо, когда они идут. А Дилюк слышит, как под ногами хрустят маленькие камушки и косточки. Они спускаются по лестнице. Доля Ангелов пуста. Чарльз давно закрыл смену и ушёл. Они выходят через заднюю дверь, и Дилюк видит винные бочки. Ровно двенадцать штук. Они идут по улице, Кэйа всё ещё держит его за плечо, а Дилюк наконец-то чувствует лёгкость дыхания, прохладу ночного воздуха. - Ты можешь отпусти, мне уже правда лучше, - не хрипло и уверенно говорит он. - Тебя шатает. - Я немного пьян. - Ты прости, я подумал, что с вином эта штука подействует быстрее. В прошлый раз ты так и делал, да? - прошлый раз, это его истерика и трёхдневный запой в комнате, наполненной дымом благовоний и запахом вина и трав. Дилюк только кивает, хотя сам не уверен. Кэйа отпускает его плечо и вместо этого берёт за руку. И только тогда он осознаёт, что всё это время был без перчаток. Пытается вырвать руку, но ему не дают, крепко держат. - Всё в порядке, шрамы и шрамы, меня таким не проймёшь, - и улыбается светло так, живо. И Дилюк отступает, позволяет вести себя за руку, как маленького ребёнка. Потому что это Кэйа, живой Кэйа, дышащий, родной. Он засыпает почти сразу, как они входят в квартирку Кэйи. Ему отдают кровать, и стоило только присесть на белые хлопковые простыни, как накатила тяжесть этого дня. Кэйа лёг рядом, и тихо напевал колыбельную, которую им часто пела Аделинда.   Он проснётся посреди ночи. Очередной кошмар выбьет из груди весь воздух. Кашель и попытки вздохнуть. И Кэйи не будет рядом, кровать будет холодной с его стороны. И острая необходимость увидеть, услышать, прикоснуться, заставит его быстро подняться и искать. И Кэйа будет в ванной. В тонкой хлопковой пижаме. Его волосы будут влажными, из крана будет течь вода, в руках он будет держать опасную бритву. Кэйа улыбнётся, но Дилюк едва это различит. Образ Кэйи будет немного плыть, как в тумане. Наверное это со сна. Кэйа плеснёт ему в лицо холодной водой, и Дилюк услышит журчание воды и почувствует холодные капли. И улыбнётся в ответ. Кэйа переступит с ноги на ногу, и половица под ним неприятно скрипнет. Кэйа обернётся к нему, держа в руках опасную бритву. - Как много ты можешь мне простить? - голос, который в начале фразы исходил от Кэйи, начнёт звучать отовсюду. - Что?.. - тихое, потому что мурашки будут не от холодных капель на лице, не от прилипшей от воды рубашки. - Ты сможешь мне простить это? - Кэйа - размытое пятно, будет крутить в руках опасную бритву. И голос его не совпадёт с движением губ. - Я не понимаю, - это будет не ответ для Кэйи, это будет для него самого. Для Дилюка. Потому что он действительно не поймёт. Ещё мгновение назад это будет его Кэйа, его живой, дышащий, звучащий Кэйа. А потом станет очередным видением. - Надеюсь ты этого не вспомнишь, - скажет видение, и опасная бритва порежет горло так глубоко, что брызги крови испачкают стены, пол. Брызги даже долетят до него, неясными пятнами осядут на белой мокрой рубашке. И Дилюк не поверит и поверит в происходящие. Потому что когда неясное пятно рухнет на пол, он услышит звук удара о половицы. И кровь зальёт весь пол маленькой ванной. И тело - неясное пятно - тряпичной куклой осядет у его ног. Дилюк вернётся обратно в комнату. Ляжет в кровать, пачкая алым белые простыни. И попытается уснуть, в надежде, что это было всего лишь видение. Одно из многих. Что он проснётся утром, и увидит Кэйю. Живого, звучащего, дышащего. Реального. Что он проснётся утром и пол в ванной покрыт запёкшейся кровью, и опасная бритва будет лежать на полочке, а не зажата в руках мёртвого тела. И он проснётся утром, и поймёт, что это была всего лишь игра его больного разума.   Дилюк просыпает, когда уже вечереет. Закатное солнце отбрасывает оранжевые блики через окно. На нём сухая белая рубашка, без единого пятнышка крови. Кошмар или видение? Кэйи рядом нет, и Дилюк идёт искать его. С содроганием сердца он проходит мимо ванной, но через приоткрытую дверцу видит лишь чистый пол. Кэйа находится на кухне, сидит со скучающим видом за столом и держит в руках опасную бритву, крутит её между пальцев. На Дилюка накатывает тошнота, но он сдерживается, подходит ближе, садится напротив. Кэйа нежно улыбается и кладёт опасную бритву на стол. Она ударяется о дерево с неприятным стуком металла. - Как тебе? - говорит Кэйа, и проводит руками по волосам. Они немного короче, чем были вчера. - Ты решил подстричься? Тебе идёт, - тихое и глупое, потому что сил оценивать новую причёску нет. Потому что всё, на что его хватает - слушать голос, сопоставлять движение губ. - Правда? А ночью ты сказал другое, - улыбка в хищный оскал. Кэйа встаёт из-за стола, подходит ближе, нависает, - или ты этого не помнишь? - Прости, наверное был слишком сонный, совсем вылетело из головы, - почти правда, потому что единственное, что он помнит - это опасная бритва на шее и кровь. Кэйа щурит глаз, смотрит пристально так, уже не улыбается. - Странно, что ты не помнишь, ты же сам помог мне подстричься, - что? Что чёрт возьми он говорит? - А что тогда ты помнишь, Дилюк? Ты не помнишь, как помог мне подстричься, не помнишь, как ворчал, что это дурная идея... Что же тогда ты помнишь? Кэйа делает резкое движение в сторону, хватает бритву со стола и прижимает к своему горлу. Стук сердца под кадыком и тошнота. - Может тогда ты помнишь это? - Кэйа не двигается, смотрит выжидающе, дышит, а от дыхания бритва только сильнее прижимается, - Отвечай, что ты помнишь? Первое или второе? Крик почти, и от движение кадыка бритва врезается в кожу, оставляет царапину. Кровь крупной каплей стекает вниз. Дилюк смотрит на это заворожено, и не знает, что будет правильнее сказать. Поэтому говорит правду. - Второе, - шёпот на грани слышимости. А Кэйа от этого весь бледнеет, откидывает бритву в сторону, съеживается как будто. Плечи его опускаются, ссутуливаются, он почти падает у ног Дилюка. Колени его ударяются о пол, и Дилюк это слышит. Кэйа берёт его за руки, прижимая к своей груди уродливые ладони. Дилюк чувствует, как под руками бьётся чужое сердце. - И как много ты помнишь? Сколько раз я умирал? - он смотрит прямо в глаза своим невозможно голубым взором, и Дилюк сглатывает кислую слюну. - О чем ты... - Твоя паника вчера, из-за того ожерелья. Оно было на мне, когда я сорвался с обрыва, ты помнишь это? - Дилюк не понимает, что происходит. Не понимает, потому что этот Кэйа абсолютно настоящий. В этом нет сомнений. Всё, на что его сейчас хватает - едва заметно кивнуть. - А выстрелы в Фонтейне? Фатуи прострелили мне грудь, помнишь это? - кивок. - А Снежная? Заполярный дворец? Тарталья, одиннадцатый, он пронзил меня своим клинком, помнишь? - кивок. - А тот вечер, дождь, твой меч на моем плече?.. - Кэйа, что происходит, я ничего не понимаю, - тихо выдыхает он. Потому что Кэйа, живой, настоящий, дышащий, не может знать о его видениях. Потому что Кэйа капитан ордена, не покидал надолго Мондштат. Потому что Кэйа водил дружбу с Розарией, выпивал вместе с рыцарями, ходил в экспедиции. Потому что Кэйа не умирал. - Ты не должен был этого помнить, никто не помнит. Даже Ирминсуль не хранит в себе память об этом... И так Дилюк узнаёт правду. О темном проклятие и наследие Каэнриах. О том, что это были не видения, о том что Кэйа действительно умирал, но проклятье ему этого не позволяло. О том, что проклятье обманывала саму судьбу, сам мир. О том, что проклятье давало Кэйе возможность переиграть смерть. О том что он, Дилюк, единственный во всём мире, помнит то, что не сохранило в себе даже мировое древо. О том, что он не сошёл с ума.   И это было такое облегчение. Как жаль, что голос этот звучал со всех сторон.