Чуйка, таро и тыквы

      Минхо захотелось развернуться еще в тот момент, когда кромка леса за окном сменилась чем-то отдаленно напоминающим жилые постройки. Яркие, разукрашенные оранжево-красными огоньками постройки.       Целый сектор загородных домов под аренду — и все на хэллоуин.       А Минхо не празднует хэллоуин. Вот досада.       Но деваться объективно некуда. Два часа дороги, вечер, отсутствие потенциального транспорта (потому что по договоренности за рулем Чанбин; Минхо изначально сказал, что за водительское он не сядет, иначе идите нахуй со своими праздниками), потраченное время, деньги на бензин и мелкие закуски, напитки и — господи боже — просьба Сынмина.       — Хен, ну правда, тебе ж это как два пальца обоссать.       Ну да, Минхо согласен. Но все равно — муторно. Потому и молчал всю дорогу.       Они паркуются возле одного из домов, где-то ближе к лесной каемке, и Минхо выходит из машины со смешанными ощущениями. С одной стороны — по ушам бьет музыка, причем разная и много, потому что в каждом домишке — своя тусовка, и все это сборище будто играет в игру «под-чей-трек-будут-тусить-соседи». В эту же какофонию — яркие фонари, рябящие украшения, какие-то кривые светящиеся светлячки, летучие мыши, паучки на искусственной синтетической паутине — и тыквы.       Тыквы-тыквы-тыквы.       Ну какого хера тыквы-то?..       С другой же стороны — единственной приятной, пока что — Минхо вдыхает свежий лесной воздух и представляет то, чего ему так не хватает по жизни.       Тишину.       Но она только в представлениях.       — Хен, — Феликс пихает его ногой под коленкой, и будь это кто угодно, а не Феликс — без пяти минут котенок в представлении Минхо — он бы ебанул ему точнехонько в солнышко, чтобы ни вдохнуть, ни выдохнуть.       Но это Феликс. Поэтому Минхо только мимолетно закатывает глаза и принимает в руки сумки и пакеты с алкашкой.       В их доме уже все готово и украшено. На лужайке — ноунеймы из классификации «о-привет-мы-с-тобой-учились-в-параллельных-классах» и «ах-да-ты-друг-того-пацана-из-компании-двоюродного-брата-моего-приятеля». И не то чтобы Минхо претит мысль развеяться и отдохнуть, и не то чтобы он какой-то социофоб или заморыш, который не может из себя двух слов выдавить. Просто напрягает сама мысль, что он тут по просьбе.       Потому что Сынмин очень просил.       А у Минхо, так сказать, чуйка на некоторое дерьмо.       Минхо предчувствует некоторое дерьмо. Но — боже, откуда это в нем?.. — ради дружбы эту чуйку насильно гасит.       В доме толпа, светомузыка, куча костюмированных ведьм, вампиров, скелетов и прочей нежити. Они заходят, и на них сразу налетают их универские друзья — уже при параде. Чан, например, вырядился в зомби.       — Зачем тебе тени под глазами? — хихикает Минхо, а Чан терпеливо вздыхает. Потому что все прекрасно знают: это не тени.       Это работа и отсутствие нормальных выходных.       Феликс сразу же ускакивает в комнату переодеваться в свой бережно собираемый костюм черного кота, да не простого. У него этот сраный колокольчик на шее, и всю дорогу в машине он прожужжал уши, что на тусовке к нему нужно обращаться кликухой того кота из «Леди Баг».       Минхо честно пытался запомнить, как его зовут.       Не получилось.       Сынмин — прагматичный и немного ленивый — просто напялил ободок с дьявольскими рожками, а Чанбин прям душу отвел.       Нарядился феей.       (Ебучие розовые крылышки в стразах…)       Но Минхо с характером. Минхо скептик и несгибаемый. Минхо кремень.       Поэтому повелся на уговоры и сделал все, на что хватило надломившейся гордости.       Принарядился в шелковую темную рубашку и подвел глаза. Типа — ва-а-ау, я на тусо-о-овке, как кла-а-асно…       С другой стороны — ну, не быть же совсем белой вороной?       Тусовка, если честно, обычная. Ничем не отличается от их универских вписок у кого-то на квартире или в чьих-то загородных домах. Разве что тематика утрирована до абсурда — кто додумался сделать сраную паутину над дверным проемом, блять? Все в волосах оседает же, — и закуски соответствующие.       И опять блядские тыквы. Да что ж ты будешь делать.       — Эй, привет, — Минхо без интереса смотрит на девочку в костюме ангелочка (очень оригинально, ни у кого ведь тут больше нет пушистых крыльев из ближайшего маркета и глиттера на пол ебала). — Ты Ли Минхо? Можешь, пожалуйста, погадать? Мне сказали, что ты можешь…       Ох, блять. Началось.       Ебучая просьба Сынмина.       — Да ладно, хен, — он смотрел так просяще. — Ну, что тебе стоит? Просто пораскладывай ребятам. Тусовка заиграет новыми красками. Тебя обожать будут.       Да нахуй не нужно Минхо это обожание, если честно.       Тем не менее — вот он, Ли Минхо. В гостиной, наполненный полупьяным народом, с хэллоуинскими ремиксами популярных треков, сидит в кресле с кучей цветастых подушек и тасует карты с таким лицом, будто его укачало и все еще не отпустило.       Но всем похуй.       — Тройка мечей, — карта валится на стол, и Минхо смотрит на нее без интереса. Напротив него сидит уже третья подружка той девочки в костюме грешного ангела, подпирает подбородок рукой и силится что-то понять. Минхо хмыкает. — Ну, это пиздец.       — Пиздец?       Минхо честно старается не улыбаться. Ну, честно, смешно ему, что он может поделать? Она так испугано смотрит на эту сраную карту, будто от нее действительно зависит вся ее жизнь и судьба всех следующих трех поколений.       А расклад они делают на какого-то мудака, который с кем-то зажимается в спальне на втором этаже.       — Пиздец. Расставание, боль, глубокая печаль. У-у-у, смотри-ка, — Минхо вытягивает руку и выкладывает еще одну карту. Пододвигает поближе к остальным и цокает языком. — Башня.       Глупое молчание.       Минхо вздыхает.       — Не получится ничего. Если попытаешься лезть, тебя раздавят. Привязанность будет болезненной. Скорее всего — абьюзивные отношения и насилие. Может, ментальное, а может, — Минхо выгибает бровь и задумчиво вытягивает губы трубочкой, — физическое…       — Все-все-все! — он поднимает глаза и смотрит с капелькой интереса. Девчонка машет рукой и расстроенно поднимается, одергивая короткую черную юбку. С влажными — вау — глазами. — Спасибо. Я поняла.       И уходит.       И Минхо даже немного ее жаль, и он думает, собирая карты со стола, что, может, не стоило вот так уж утрировано, потому что, ну, хер с ней, с башней — насилие тут уж лишним было…       Но он не успевает. В кресло напротив садится следующий кандидат.       После пятого расклада Минхо чувствует, как у него едет крыша. Шумно, люди задают много вопросов, карты уже из рук выскальзывают, и после парня, который попросил ему разложить на успех его стартапа с интернет-магазином, Минхо посылает все нахуй и берет тайм-аут.       Просьба просьбой, но он тоже, если уж на то пошло, имеет право отдохнуть.       Он же на тусовке.       Сынмин и Чан находятся на кухне. Сынмин фыркает, но наливает ему традиционный хэллоуинский пунш, потому что — блять, поухаживай за мной, я тут ради тебя жопу рвал, — и какое-то время они болтают, кто-то даже из знакомых подтягивается.       Минхо даже искренне хихикает над шутками.       В кресло он возвращается, чтобы собрать вещи со стола — оставленные карты, телефон; все это — в рюкзак рядом на полу, чтобы в комнату куда-нибудь отнести.       Но он смотрит на кресло напротив.       — Мне тут сказали, что ты таро раскладываешь. Заглянешь в мое будущее?       Минхо — в полусогнутом состоянии сбоку от своего гадального кресла, ковыряясь в рюкзаке — смотрит на некоторого мудака, который глазами стреляет так ехидно и нахально, что даже как-то обидно.       В будущее заглянуть, блять, просит.       — Заглядывать в будущее имеет смысл тогда, когда есть, что посмотреть, — Минхо запихивает в рюкзак телефон и попутно проверяет в кармашке зарядку, а сбоку смеются. Заливисто.       — О, а ты уже все знаешь?       Минхо выпрямляется. Смотрит на собеседника.       Парень обычный. Ни худой, ни толстый, да и в целом ничем непримечательный. Единственное, что его выделяет — полное отсутствие костюма.       Он просто в клетчатой рубашке поверх футболки. В кепарике козырьком назад.       Долбоеб. Даже головной убор в доме не снял.       — У тебя костюм кого? Мамкиного рэпера?       — Эй, — хмурятся в ответ, но так, полусерьезно. — А если я и правда рэпер?       Минхо фыркает.       — Еще хуже.       — Да ладно! — парень улыбается, растекается по креслу и хлопает ладонями по бедрам. Смотрит из-под полуприкрытых ресниц. — Хен, ну погадай разок. Я двадцать минут ждал своей очереди.       Интересно, а это какое молчание — глупое, тяжелое или просто напряженное?       Минхо вздыхает.       — Окей, — он рухает в кресло, чувствуя себя уставшим дедом, и снова достает из рюкзака колоду. Тасует, не глядя на собеседника. — Только один расклад.       — Один — и отъебусь. Честное слово.       Они молчат. Минхо мешает карты, летая мыслями где-то на кухне, думая о том, почему все, блять, в этих ебучих тыквах, и что ему можно съесть, чтобы вообще не попасть на тыквенный вкус, потому что, ну, не любит он тыкву, ну вот на дух не переносит, как вдруг прилетает неожиданное:       — Ты ведь Ли Минхо?       Минхо поднимает взгляд — только на секунду. Продолжает мешать карты, уперев локти в колени.       Понимает, что на него по-прежнему смотрят прямо. Не мигая и не моргая.       Чуть подбирается и ерзает.       Что-то некомфортное.       — Ты же двадцать минут ждал очереди, — хмыкает. — Все слышал.       — Это вопрос вежливости, — отвечают ему спокойно, и голос у собеседника какой-то потяжелевший, не грубый, но такой, что Минхо снова хочет поерзать, потому что блять.       Чуйка.       — Вежливо будет самому представиться. Ну, раз ты о вежливости.       В ответ хмыкают. И Минхо смотрит исподлобья, продолжая мешать карты. Потому что в ответ:       — Хан Джисон.       Издевательское.       И Минхо не может понять, что в нем начинает ворочаться: раздражение или тревога.       Но предчувствие.       В этом парне есть какая-то хуйня. Вот какая-то непонятная поебень.       Что-то в нем не так, блять.       И дело даже не в том, что он смотрит нахально и с вызовом — хотя какой, блять, вызов? Из-за чего? Они даже не знакомы. Дело в чем-то другом. В чем-то… в какой-то странной атмосфере.       Минхо начинает нервничать.       — Какой запрос? — молчание в ожидании уточнений. — Сузь круг поиска, что ты хочешь узнать. Работа, отношения, выбор решения. Вопрос какой-нибудь задай.       — М-м, — Хан Джисон задумчиво закатывает глаза и еще больше разваливается в кресле, расставив ноги пошире. Чешет пальцем подбородок. — Что я буду есть на ужин?       Блять. Карта выпадает.       Минхо перестает мешать.       И смотрит прямо. С наездом.       — Очень, блять, смешно, — Джисон молчит. Только уголок губ приподнимает. Уебок.       Минхо откидывается на спинку — зеркально.       — Либо задавай нормальный вопрос, либо иди к черту.       — А что не так в моем вопросе? — Джисон — собака блядская — удивленно глаза распахивает. Типа — правда не понимает. Мудень понторезный. — Карты не могут сказать, что я буду есть на ужин? А если я правда не могу определиться? Хен, тут, как бы, правда выбор стоит…       — Съеби отсюда, а?       — Эй, ты чего? Ну, окей, давай другой вопрос: какие кроссы я завтра над-       — Съеби. Отсюда.       Хан Джисон закрывает рот — действительно удивленно — потому что Минхо натурально шипит. И шипит прям искренне, с чувством.       Потому что предчувствие уже на ухо орет, что надо сворачиваться.       И потому что этот уебан просто решил повеселиться. За счет Минхо.       Минхо и раньше встречал таких людей. Не то что скептиков — Минхо сам по себе скептичный человек, логичный и думающий, вопросы задающий, — а таких, которые в хуй не ставят то, что Минхо делает.       Потому что Минхо — несмотря на то, что он и правда достаточно скептичный — правда многое чувствует.       Это пошло с детства. Они с Сынмином — два соседских пацаненка — лет в десять по фану решили призвать какого-то духа. Ну, как полагается всем детям в этот период: кто-то им «по-секрету» рассказал и про зеркало, и про свечу, и про карты разложенные, а они — что? Они мальчики любопытные, как и все в их возрасте. Увлеклись, призывали.       И как-то по накатанной пошло. У Минхо, по крайней мере.       В подростковом возрасте это увлечение подуспокоилось. Многое в жизни стало иметь логическое, обычно-природное обоснование: и почему маятник раскачивается над доской именно так, как раскачивается, и почему спичка догорает именно в этот момент — термодинамика же.       Но Сынмин — это Сынмин. А Минхо — это Минхо.       И они оба видели, что что-то происходит.       С Минхо.       У него всегда была развитая интуиция. Его называли везучим и дальновидным. Его советы часто давали плоды — и люди благодарили его, в шутку называли ясновидящим.       А прикол в том, что Минхо действительно ясно видел.       С логичным скептицизмом самого Минхо это тяжело укладывалось, но со временем — уложилось.       Иногда он не мог объяснить, почему ему не нравится какой-то человек. Ну, вроде все хорошо: и приветливый, и дружелюбный, и поможет, когда попросишь, а все равно кошки на душе скребут. И Минхо злился — ну какого хера он подлянки ждет, когда и предпосылок-то нет?       А дерьмо-то — оно случалось. Через какое-то время.       Обязательно случалось. Как по нотам раскладывалось.       Или — наоборот. Ну вот, вроде, гад гадом человек, ну прям сто из ста для того, чтобы не подходить к нему на пушечный выстрел — а Минхо к нему тянет. Ну тянет, и все. И хоть ты башкой расшибись — нет этому объяснения.       А этот человек потом оказывается единственным, кто помогает Феликсу с квартирой, когда его пытались наебать на бабки.       И так — всю жизнь с детства.       И Минхо свыкся. Что он, ну, немножко ведьма.       А люди — хуи на блюде. Бывают периодически. И Минхо с ними периодически сталкивался.       Он никогда не орал о том, что «вау, ребят, а я вам сказать забыл — я сны вещие вижу, прикиньте, кстати, бро, не иди завтра на пары, тебя декан поймает за прогулы и отчислит». Минхо жил со своей особенностью в том балансе, где его предрасположенность работает на него и на нескольких близких друзей, включая Сынмина, который редко, но обращался к нему за советами, потому что правда знал.       Минхо может.       Но иногда возникали ситуации, как эта. Когда его просто обсмеивали и насмехались и над ним, и над его мировоззрением, и над его чувствами.       А такое — сразу нахуй.       — Эй, ты чего? — Джисон подпирает голову рукой и смотрит с интересом, а Минхо похер, что он там смотрит: он собирает карты в мешочек, затягивает шнуровку и снова думает, чем бы перекусить, чтобы успокоить нервы. — Обиделся?       — Смысл мне на тебя обижаться? — Минхо хмыкает и уголочком усмехается, запихивая таро во внутренний карман рюкзака. — На убогих, знаешь же…       А Джисон молчит. И потом — смеется.       Минхо встает, поправляет свою рубашку — шелковую и неприлично дорогую для его зарплаты, но нежно любимую и редко надеваемую — и собирается уйти, как вдруг:       — Карту забыл.       Минхо смотрит — и правда. Карту ему протягивают. Зажатую между указательным и средним, с накрашенными черным ногтями.       Забирает — без благодарностей — и идет на кухню.       И когда смотрит на нее в коридоре — замирает. Потому что сраная, блять, фортуна.       Минхо смотрит на нее — и тихо посмеивается.       Потому что карта выпала не Джисону.       Карта выпала ему.       — Окей, — он плюхает рюкзак рядом с креслом, и Джисон удивленно поднимает на него глаза, отрываясь от телефона. А Минхо подкатывает рукава рубашки, роется в рюкзаке и достает мешок с картами — другой. — Давай разложим.       Джисон молчит какое-то время. Блокирует телефон.       — С чего бы ты передумал?       Минхо жмет плечом. Он сам пока не понимает. Не понимает, но чувствует.       Рядом с Джисоном все еще некомфортно, но это ощущение перебивается чем-то другим: азартом и интересом. Любопытством.       В Джисоне все еще что-то не так, но больше это не нервирует. Это подстегивает узнать.       Поэтому — другая колода.       Минхо тасует.       — А почему карты другие? — тоже замечает Джисон, и Минхо решает положиться на фортуну, поэтому выдает честно:       — Потому что я правда хочу тебе сделать расклад. Нормальный. На нормальных картах.       — А с теми, — кивок в сторону рюкзака, — что не так?       — А те — куплены в китайском интернет-магазине на распродаже, — Минхо фыркает, быстро мешает карты, складывает интересной конструкцией и пропускает половинку колоды через другую половинку так быстро, что Джисон даже издает какой-то восхищенный звук. А сам вздыхает, на секунду останавливаясь в движениях и разглядывая таро. — Ну, эти тоже, правда, куплены в интернет-магазине… но я их к себе привязал.       — Чего? — Джисон хихикает, и Минхо это — почему-то — даже не злит.       — Те карты — для масс-маркета типа сегодняшнего мероприятия, — объясняет. Даже не задумываясь, зачем. Просто само идет. А Минхо доверяет себе, когда идет само. — На самом деле, таро — это очень интимно. На своих картах я не гадаю кому попало, только себе и Сынмину, если он просит. Это, м-м-м, пачкает их? Сбивает? А, да похер, неважно. В общем, давай, — Минхо стучит колодой по столу, выравнивая стопку, и смотрит в глаза Джисону. Тот заземлился. Даже не улыбается. — Задавай свой вопрос. Только не про обувь.       Минхо ждет. Джисон молчит, смотрит в глаза, потом легко жует губу и выпрямляется.       И выглядит — настороженно-заинтересованным.       Ладно.       — Ладно. Давай. Я стану известным?       — Карты не могут ответить тебе на вопрос конкретное «да» или «нет».       — То есть не работают.       — То есть, — Минхо вертит колоду в руках, рассматривает красиво блестящую рубашку и снова обстукивает об стол, выравнивая. — Не воспринимай их как всезнающее нечто. Таро — это не звоночек в небесную канцелярию «мне только спросить». Это просто ближайшие вероятности твоего будущего по конкретным сценариям. Считай это оценкой рисков.       Джисон молчит. Когда Минхо поднимает на него взгляд, тот снова откидывается на спинку — медленно и задумчиво.       — Ты правда серьезно к этому относишься?       — Более чем. Ну?       Джисон трет нос. Смотрит куда-то в сторону. Минхо его рассматривает.       Интересный пацан.       — Ладно, — он поворачивается и садится ровно, сцепив руки перед собой на столе. — Я хочу выпустить альбом. Мне стоит это делать?       — Переформулируй.       — Почему?       — Потому что опять «да» и «нет», — Минхо объясняет терпеливо, как делал много раз до этого. — Подсказка: можно спросить, что из этого может получиться.       Джисон моргает. Кивает чуть заторможено. Минхо снова тасует колоду — и почти сразу роняет карту.       Джисон хихикает.       — Ты замешкан, — Минхо кладет карту как ни в чем не бывало, продолжает мешать и вытягивает еще одну, чей уголок топорщится сильнее остальных из стопки. Кладет рядом с первой. — Не уверен в том, что делаешь, потому что в прошлом у тебя был неприятный опыт, который заставил тебя осторожничать на каждом шагу. У тебя большой потенциал, много задатков и талантов. Но, м-м, страх. По-моему, не будущего, а самого себя. Разочарования? — еще карта на стол. — Да. Разочарования. Других? М, нет. Не других. Боишься разочаровать самого себя. Колесница — это про рывок, успех, движение в жизни, но ее подавляет четверка кубков. Причем — перевернутая. Это про упущенный шанс и жалость к себе. А тут, — Минхо тычет пальцем, — паж пентаклей. Про молодость, усердие, доброту. Какой-то шанс. Положительная карта. Да и вообще, — Минхо бубнит себе под нос, горбится над столом, сидя на самом краешке кресла, пододвигает расклад и добавляет карт. — Не понимаю, чего ты яйца мнешь: все более, чем хорошо… Тараканов своих задави и ебашь, нахер ты тут с этой четверкой кубков…       Минхо правда не понимает — нахер тут эта четверка кубков, и решает самому себе ответить на этот вопрос. Тянет карту — и смотрит на нее в руке.       Молчит.       Джисон ждет. И не дожидается.       — Что там?       Минхо кладет карту на стол — и медленно двигает ее к остальным.       — Ну. Луна.       Джисон хмыкает.       — И что это значит?       Жмет плечом. Жует губу задумчиво.       — Луна.       — Луна?       — Ага. Про осторожность и потаенные страхи. И про опасность. Ну, не самое позитивное, что есть в колоде. Только, — Минхо откидывается на спинку, трет уголочек глаза и хмыкает. — По-моему, это не тебе, а мне.       Минхо поднимает на Джисона глаза и чувствует, как деревенеет улыбка.       Потому что Джисон смотрит. А чуйка о чем-то орет.       — С чего ты решил, — Джисон кладет ногу на ногу и подпирает щеку рукой. Заглядывает в глаза. Как-то совсем магнетически, — что тебе что-то угрожает?       Тишина. Даже вопреки музыке, смеху и пьяным танцам с криками на фоне.       Минхо думает.       — Что-то в тебе не так. Что-то, блять, не так. Я с самого начала на тебя смотрел и не понимал.       Джисон улыбается. То ли снисходительно, то ли с осторожностью.       Минхо склоняет голову набок. Щурит глаза.       И решается в лоб.       — Кто ты? — тихо. Джисон странно хихикает. — Нет, серьезно. Что ты такое?       А Джисон — Минхо поклясться может, что у него глаза блестят — улыбается, поджав губы, и шепчет в ответ:       — Пойдем. Покажу кое-что.       У Минхо — интуиция. Сильная, анормальная в среднестатистическом своем значении. Такая, что по жизни вызывала вопросы и у него самого, и у его близких, включая маму, которая скептик до мозга костей, но на всякие странные вещи испугано смотрела, потом махала рукой и говорила, что все это глупости. Только бабку по папиной линии иногда вспоминала — странную женщину не от мира сего. Говорила: ты на нее не смотри, она себе на уме.       А Минхо бабушку любил. И обсуждал с ней многое.       И непонятно, почему и как, зачем и для чего он идет за Джисоном наверх по лестнице, заходит в ванную с выключенным светом, если и его нутро — которое он привык слушать — и все вокруг буквально пульсирует о том, что он делает глупость.       Дверь закрывается. И его прижимают к двери.       — Не пугайся, — говорит Джисон, а Минхо задерживает дыхание.       Он почти не видит его лица — только странный блеск в глазах.       И блеск зубов.       И его, блять, кусают.       Прям в шею.       — Да бля-я-ять, — шипит Минхо, стуча ладонью по закрытой двери, жмурится, потому что и больно, и странно — его реально прокусили, сдвинув ворот рубашки в сторону, и ему бы, в принципе, заорать на весь дом, потому что еб твою мать, он, нахуй, в сумерках, но каких-то стремных, но и тут он идет наперекор своим предчувствиям. — Да ну знал же, что ты странный, да нахуй я…       Джисон отстраняется — чувство воткнутых в тебя зубов очень жгучее и странное само по себе, но то, как из тебя эти зубы достают, еще страннее — и шикает.       — Тихо ты. Я же чуть-чуть.       — Ты мне, блять, шею прокусил, вампиреныш ебуч-       — Да не ной ты! Я мимо вены промахнулся. Не дергайся хотя бы минуту.       Минхо отпихивается.       — Ебобо? Ты меня в ванной закрыл и сосешь как пустышку! Чем тебя прихуярить? Чесноком? Колом осиновым? Серебряной пу-       — Да не визжи ты, — Минхо нихера не видит — только слишком сильно блестящие для человека глаза — и слышит вздох. — Я уже укусил. У тебя кровь там, ранка. Постой ровно, я сделаю заход и все тебе поправлю.       — А ты не много ли на се-… Блять! Джисон!       Минхо морщится, мычит сквозь крепко сжатые челюсти, хлопает его по плечу, потому что боль как-то надо выражать, и вообще, хули только ему одному тут больно, но стоит и ждет. И чувствует, как его сосут. В прямом смысле.       Джисон попал в вену.       Звук сглатывания в такой ситуации — это и жутко, и верх абсурда, и его реально кусает ебучий вампир в ванной на сраном хэллоуине. И не то чтобы Минхо не может в это поверить — блять, он вещие сны видит, а иногда и не во сне что-то видит, — но это уже какая-то совсем тонкая грань восприятия реальности.       Вампир. Пиздец.       Через какое-то количество времени боль становится не острой, а ноющей, и терпеть становится проще. Минхо ищет, куда приткнуть вспотевшие ладони, и одной упирается в дверь позади себя, а второй хватается за чужие волосы.       Только сейчас он понимает, что Джисон нетипично холодный.       Ебать. Реально сумерки.       Джисон не соврал — и правда вытащил клыки, и шея резко зачесалась той самой щекоткой, когда царапина заживает. Жжет, щекочет, но затягивается.       Минхо тянется рукой к шее — и ее отпихивают.       — Не трогай, долбоеб. Дай затянуться.       И Минхо слушается. Потому что, ну, Джисону виднее?..       Они стоят — Джисон держит его за плечо, Минхо его — за волосы, и поплывший от адреналина мозг вместе со смешком выдает совершенно в такой ситуации иррациональное:       — Целоваться будем?       Блеск глаз мигает — Джисон моргнул.       И Минхо кажется, что он… зажался?       — А… ты хочешь?       — Ох, нет, просто так спросил, — вздох. — Чувак, ты только что прохуярил мне шею. Я вообще плохо улавливаю, что происходит. Или для тебя сосать кровь более рутинная вещь, чем просто сосаться?       — Ну, э, — Джисон спотыкается в звуках, и это забавно. Весь из себя надменный, ехидный, опасный Хан Джисон мнется и растерянно шевелит пальцами у него на плече. — Я не кусаю незнакомых людей, я только Хенджина, когда надо, прошу дать похавать, а он не всегда дает, так что я обычно на пакетах с кровью медицинских, ну, может раз в годик кого-нибудь там… редко… прошу… когда совсем надо… но, обычно, Хенджин дает, но у него привкус хуевый, а так я…       О Боже. Ну и поток сознания — думает Минхо. Глаза сами собой закатываются.       У него кружится голова — то ли от потери крови, то ли в принципе от всего произошедшего — и Минхо чувствует выпавшую ему карту фортуны так сильно, что просто сжимает пальцы, тянет за волосы — и целует.       И, видимо, совсем едет кукухой, потому что разворачивает Джисона спиной к двери, вжимается и целует глубже, фиксируя ему голову и слыша сдавленный в панике вдох через нос.       Поделом ему. Пусть в его шкуре теперь побудет.       Джисон размораживается спустя пару ласкающих движений — скомкано кладет ладони ему на щеки, и кожу Минхо приятно холодит, и — наконец — Джисон отвечает.       Интересно, что более странно — то, что Минхо укусил реальный, сука, вампир, или то, что они лижутся в ванной на тусовке как шкерящиеся подростки?       И то, и другое — какой-то ахуй. Но прикольный.       Минхо запомнит надолго.       Когда Джисон отрывается первым — откидывается затылком на дверь, тяжело дышит через открытый рот и ходит ходуном в груди — Минхо чувствует какой-то собственный иррациональный голод. И этот голод находит утоление в таком простом действии, как поцелуи — вдоль линии челюсти, на скуле, вниз по шее.       Джисона колотит.       — Мин-, Минх… Х-хен, стой, погоди, — он пытается говорить между вдохами, но голос его выдает. Но все-таки — зажимается телом, сводит ноги и руки. А Минхо — не животное же, в конце концов. Смотрит на него — глаза привыкли к темноте, и он видит очертание его лица, лихорадочный блеск в глазах и вселенскую смущенность. — Я-я не планировал так… это…       — Не планировал — что? — Минхо хмыкает и сам тяжело дышит, и в какой-то момент их дыхание находит общий ритм, и грудные клетки соприкасаются синхронно. Это еще больше мутит голову, и Минхо — логичный, скептичный по жизни Минхо — идет на поводу совершенной ебанины в своей голове. — Не планировал меня кусать? Очень даже планировал — ты сам сюда меня завел. Не планировал сосаться? Возможно. А вот то, что я пиздец как захочу тебе отсосать — точно не планировал.       Все происходит в секунду — Минхо опускается на пол, Джисон пытается поймать его руками и давится, штаны на резинке спускаются, и член — вот вам и магия, блять — оказывается во рту.       Минхо думает, что у него так много впечатлений от хэллоуинской ночи — и расклады, и встреча с вампиром, и его холодный хуй на языке — с ума сойти.       На три жизни хватит.       А вот Джисона явно надолго не хватит, потому что он, бедолага, глаза свои вампирско-блестящие таращит, рот руками закрывает, в коленях подгибается и в бедрах трясется, почти согнувшись от стимуляции, пока Минхо качает головой и держит его за ляхи, чтобы вурдалак, блять, сознание не потерял от отсоса.       Какой впечатлительный, вы посмотрите. А в гостиной сидел права качал. А тут всего-то надо было — пару раз хуй в горло пропустить — и шелковый сразу.       Еще раз — вот вам и магия. Вот вам и оккультизм.       Джисона правда хватает буквально на пару минут, и он трясется как осиновый лист, одной рукой по-прежнему закрывает рот (опрометчиво, потому что через нос он дышать разучился), второй вцепляется Минхо в волосы. Даже не успевает предупредить — дергает и сразу же кончает, сгибаясь почти пополам.       Минхо поднимается — ноги затекли совсем чуть-чуть, но голова еще кружится от потери крови и адреналина — и сплевывает в раковину. Не потому что Джисон не вкусный, а потому что, ну, холодно.       Это очень странное ощущение.       Когда он поворачивается, то испытывает и сочувствие, и немножко стыда, потому что Джисона он буквально изнасиловал — морально уж точно. Он стоит, дрожит в коленках, с этими спущенными штанами до самых лодыжек, хватается рукой за дверь и таращит глаза так, будто он плюшевый хомяк с этими черными пуговицами на витрине магазина игрушек.       Взъерошенный и в ахуе.       Минхо его одевает, поправляет, отлепляет, наконец, его задеревеневшую руку ото рта и открывает дверь с успокаивающим:       — Ну все, пойдем, пойдем аккуратненько. Пойдем на кухню, водички попьем.       И ведет Джисона через дом, полный людей, которые даже не подозревают, что в ванной только что произошел двойной вампирский отсос.       Когда Джисон приходит в себя — далеко не сразу: минут десять он сидит на барном стуле в полной прострации, пьет воду и залипает в одну точку — то смотрит на Минхо и выдает лаконичное:       — Ты ебанутый?       Минхо жмет плечом, потому что — а что говорить?       Ну, да. Ебанутый.       Среди его друзей это не секрет.       К ним подходят Чан с Феликсом — поболтать, пошутить на тему, что «а вас давно не было а чем занимались», и Джисон давится водой, а Минхо говорит, что, ну, расклад делали. Надо было в тишине побыть, а то карты не отвечали.       И такое бывает в таро. Вы не знали?       В общем, тусовка-то идет. Сворачиваться и не планирует.       И Минхо вдруг осеняет:       — Слушай, а ты на солнце сгоришь?       Джисон снова давится — на этот раз воздухом.       Откашливается и сжимается на стуле нахохлившимся воробушком. Поправляет рукава и отвечает:       — Это стереотипы дурацкие. Спокойно мы солнце переносим. Просто обгораем быстро.       Минхо тянет понятливое «а-а-а», хотя нихуя не понял, почему тогда все мифы о вампирах сводятся к тому, что лучший способ убить вампира — раскрыть шторы, но тактично молчит.       А Джисон вдруг трогает его за рукав и спрашивает.       — А ты… ну… ведьмак?       — Ведьма.       — Что?       — Ну, лучше ведьма. Не люблю слово ведьмак, — Минхо садится на соседний стул и голову укладывает на сложенных руках. — Мне сразу белобрысый Генри Кавилл представляется при слове «ведьмак». Хороший сериал, но не о том. Ты смотрел?       — Да. Смотрел. Но игра мне нравится больше.       — Не играл.       Молчат.       — Слушай, — Минхо вдруг осеняет, и он поднимает голову, задумчиво смотря в столешницу. — А давай еще расклад?       — Зачем?       — Не знаю. Хочется. Как будто, знаешь, какое-то дело незавершенное осталось.       Джисон соглашается. Минхо берет карты и они снова уходят на второй этаж — на этот раз правда гадать на таро. Все комнаты заняты — откуда-то доносится громкий смех компании, откуда-то — характерные звуки уединения, одна комната вообще закрыта на ключ, поэтому они затыкаются в самый дальний угол коридора на пол, приваливаются к стенке и тасуют карты.       Минхо не спрашивает у Джисона никакой вопрос, действует по наитию, потому что нутро ведет его само — и он ему доверяет. Потому что оккультизм — в его условном вероисповедании — это про доверие к своему внутреннему. А его внутреннее сейчас такое громкое, как никогда не.       Минхо думает о Джисоне, о том, что он за человек — если такое слово к нему вообще применимо — и что эта встреча несет для него самого.       Джисон подползает к нему ближе — посмотреть карты, в которых ничего не понимает — притирается случайно бедром, а через время и еще несколько вытащенных карт — головой к нему на плечо. Уставше и совсем не случайно.       Минхо достает карты влюбленных, мира и солнца.       И его нутро улыбается.